Седов: опыт и компетенции к 1912-му году, подробный разбор

Прежде чем переходить к анализу экспедиции, мы должны рассмотреть, с каким опытом и набором компетенций Георгий Седов подошёл к 1912-му году, и не пытаться оценивать его постфактум, делая вывод лишь на основе смерти исследователя.

Давайте посмотрим на этот порог подробно. У нас нет задачи глубоко зарыться в детали биографии и подробно раскрыть все ранние экспедиции Седова, но нам необходимо пройти по лестнице его опыта и собрать нужный для оценки каркас.

Содержание

• Морская подготовка и начало карьеры
• Главное гидрографическое управление: первые экспедиции, 1901–1903
• Служба на Дальнем Востоке, 1904-1908
• Возвращение в ГГУ. Каспий и Колыма, 1908–1909
• Новая Земля, 1910
• 1911 год: служебный конфликт и версия о «затирании» Седова
• Каспийская съёмка 1911 года
• Компетенции Седова к 1912 году: выводы
• Источники

Морская подготовка и начало карьеры

Итак, Седов был выходцем из нищей рыбацкой семьи в Приазовье. Родился в 1877-м году. Работал с семи лет. Семья жила ниже черты бедности. Чтобы выжить, приходилось не только много и тяжело работать, но и промышлять мелким воровством.

В семнадцать лет ушёл из дома, проработал сезон матросом и, затем, рулевым на судне, которое ходило по Азовскому и Чёрному морям, после чего поступил в Мореходные классы¹ Ростова-на-Дону. Во время каникул плавал на судне рулевым.

Комментарий 1.

Мореходные классы – учебные заведения в Российской империи, готовившие моряков для коммерческого флота.

В сословной системе Российской империи считались «вторым сортом», так как туда шли дети крестьян (очень редко), мещан, казаков и мелких торговцев. Тем не менее, для человека из низшего сословия учёба в Мореходных классах считалась пределом мечтаний и «золотым билетом» в успешную жизнь – хотя и не гарантировала сама по себе трудоустройство.

Учиться было крайне тяжело. Требовалось понимание точных наук, действовал ценз – необходимость иметь реальный стаж плавания. Сложность была и с финансовой точки зрения – на время учёбы необходимо было себя обеспечивать.

Например, в Архангельской губернии по статистике на 1898-ой год за весь период существования Мореходных классов поступило учиться 3214 учеников. Закончили учёбу 583 человека, из них дипломы на судовождение после сдачи экзаменов в испытательных комиссиях получили только 325 человек – то есть 10% от поступивших. Здесь так же следует понимать, что испытательная комиссия была независимой от школы – то есть имелось чёткое разделение, минимизирующее коррупционное поле и кумовство. Закончив обучение, выпускник ехал в другое место и держал там экзамен.

Обучение в Мореходных классах было невысоким по качеству, поэтому сдать экзамен перед испытательной комиссией и было так трудно. Позже, в 1902-1903 гг. была проведена реорганизация мореходного образования, в целях улучшения его качества и увеличения количества выпускников с дипломами.

Это к тому, что Седов действительно обладал выдающимися способностями, если смог закончить Мореходные классы и сдать экзамен на диплом штурмана. При этом до 14 лет он был неграмотным.

Получивший диплом (то есть вошедший в те самые 325 человек) получал освобождение от воинской повинности и подушного налога на всё время службы в торговом флоте, до возраста 60 лет. Оставлявшие службу до достижения этого возраста привилегий лишались.

После трёхлетнего обучения в «Мореходных классах» Седов получил диплом штурмана каботажного плавания. В 1899-м году, в возрасте 22-х лет, он сдал экзамен на штурмана дальнего плавания. Устроившись старшим помощником на пароход «Султан», вскоре был назначен капитаном. После продажи судна в том же году работал на разовых рейсах. Желая приобрести хоть какую-то стабильность, Седов поступил вольноопределяющимся в военно-морской флот.²

Комментарий 2.

События с момента начала обучения Седова в Мореходных классах и до его зачисления на службу в Главное гидрографическое управление в 1901-м году в разных источниках описываются немного по-разному и в разной же хронологической последовательности. Однако так как контекст не меняется, а события и итоговый опыт остаются теми же, выше приведён условно «средний» вариант, основанный на биографии Седова за авторством С. Нагорного и автобиографических записках самого Седова [1][2].

Здесь же: вольноопределяющийся – доброволец в армию или флот Российской империи, с образованием, имеющий право на сокращённую службу и последующее производство в офицеры при сдаче экзаменов. Седов поступил во флот вольноопределяющимся, то есть добровольно вошёл в военно-морскую службу не как обычный матрос-рекрут, а как человек с уже полученной морской подготовкой и штурманской квалификацией. Этот статус позволял ему быстрее пройти службу, сдать необходимые экзамены и перейти в офицерскую среду.

Что Седов приобрёл за время своей «гражданской» жизни?

1. Привычку к морю, как к рабочей среде;
2. Опыт низовой судовой работы – матрос, рулевой, вахты, палубные работы и подобное.
3. Штурманскую квалификацию и опыт коммерческих плаваний, в том числе небольшой капитанский опыт. Это навигация, прокладка курса, ответственность за судно, опыт взаимодействия с портовыми властями и владельцами судов.

Всё перечисленное - сугубо практический опыт. Как таковой, он никак не равен экспедиционному, но на его основе возможно сделать вывод, что Седов уже стал профессиональным моряком, способным командовать гражданским судном, понимающим море и обладающим хорошими навыками навигации.

Главное гидрографическое управление: первые экспедиции, 1901–1903

Поступив в военно-морской флот, Седов оказался в Севастополе и стал штурманом в учебной команде на судне «Березань». В 1901-м году получил звание прапорщика запаса, затем экстерном сдал экзамены за курс Морского корпуса и был произведён в поручики. После этого его зачислили в Главное гидрографическое управление при Адмиралтействе (далее по тексту Управление или ГГУ).

Это переломный момент. С него начинается экспедиционный и организаторский опыт Седова.

В 1902-м году Управлению поручили исследование Новой Земли и прилегающей к ней акватории Карского моря, а также установку мореходных знаков для русских охранных и промысловых судов. Это была серьёзная гидрографическая задача, которая включала в себя промеры глубин, поиск фарватеров, топосъемку берегов, описание якорных стоянок и установку навигационных знаков. Седов был назначен в экспедицию как офицер-гидрограф, и исполнял обязанности помощника начальника экспедиции А.И. Варнека. Варнек весьма высоко оценивал Седова - как человека, способного качественно сделать технически сложную и опасную работу. Здесь подразумевается, что Седов не только своими руками её делал, но и умел организовать её выполнение – что важно.

В 1903-м году, тоже как офицер-гидрограф, Седов исполнял обязанности помощника начальника Карской экспедиции, которая под руководством Ф.К. Дриженко выполняла промеры Карского моря. Учитывая сложности судоходства в Карском море того времени, задача была нетривиальной. В том же году Седов познакомился в Архангельске с Энтони Фиалой, когда тот готовился к своей попытке штурмовать полюс.

Экспедиционным судном для обеих экспедиций 1902-1903 гг. служил пароход «Пахтусов». Седов не командовал экспедиционным судном, но выполнял самостоятельные гидрографические работы и руководил отдельными партиями в рамках своей работы гидрографа.

Служба на Дальнем Востоке, 1904–1908

Дальше начинается куда более интересный слой биографии Седова, связанный с его службой на Дальнем Востоке с 1904-го по 1908-ой год. Мы разберём его относительно подробно, так как в большинстве источников он занимает лишь порядка десяти строк, но при этом играет важную роль для анализа экспедиции.

12 апреля 1904 года поручик по Адмиралтейству Г. Я. Седов был командирован на Дальний Восток для сопровождения по железной дороге десяти миноносок³, и оказался в строящейся крепости Николаевска-на-Амуре. И строительство крепости, и формирование отряда миноносок происходили на фоне срочной необходимости защитить устье Амура, Амурский лиман и прилегающий к нему район от возможного японского нападения.⁴

Комментарий 3.

Миноноска – малое боевое судно, «торпедный охотник», основным вооружением которого являлись шестовые мины и торпеды. Примерно 22 метра длиной, водоизмещение 25 тонн. Экипаж – 7 человек. Силовая установка – паровая машина. Скорость до 13 узлов, дальность хода 100…150миль.

К началу Русско-японской войны устарели как класс боевых судов, но продолжали использоваться как суда прибрежной обороны, заняв нишу недостающих в империи сторожевых катеров. После завершения войны с Японией в период до 1909-го года все миноноски были списаны, за исключением 10 единиц американской постройки с двигателем внутреннего сгорания.

Комментарий 4.

Биографический слой по службе Седова на Дальнем Востоке приведён по исследованию Фефилова П. Л. [3].

После прибытия в крепость Седов продолжил службу в должности ревизора отряда миноносок. Это как раз и является тем самым важным моментом.

Ревизор в данном контексте – это не проверяющий. В императорском флоте ревизором был офицер, который вёл хозяйственную и денежную часть, отвечал за судовое имущество, делопроизводство и одновременно нёс общую корабельную службу. Это в одном лице и начальник хозяйственной части, и казначей, и делопроизводитель – в данном случае по всему отряду миноносок. Хозяйственная работа включала в себя снабжение отряда, вплоть до закупа скота и сена. Соответственно, за отсутствием в те времена интернета и вообще за дальностью локации, Седову приходилось ездить в командировки для закупа провианта и всего остального.

Для будущих экспедиций, таких как Колыма и Северный полюс, это очень важный опыт: денежная отчётность, снабжение, закупки, ведение дел в условиях слабой инфраструктуры, хозяйственная ответственность за людей (им необходимо как минимум питаться, стираться и мыться) и имущество, взаимодействие с поставщиками, местными властями и аборигенным населением.

Как «начхоз» Седов организовал переоборудование баржи для размещения и перевозки экипажа погибшего крейсера «Новик»⁵, за что ему объявили благодарность (отмечена «исключительная энергия и распорядительность»).

Комментарий 5.

«Новик» - многоцелевой крейсер, спроектированный и построенный в рамках обострения отношений с Японией в 1890-х годах. Строился в Данциге немецкой компанией Schichau-Werke. Спущен на воду в 1901-м году. Длина корпуса по перпендикулярам 106 метров, нормальное водоизмещение 2720 тонн, экипаж 328 человек. 2 апреля 1903-го года прибыл в Порт-Артур и был включён в состав Тихоокеанского флота.

28 июля 1904-го года русская эскадра, в состав которой входил «Новик», попыталась покинуть блокированный японцами Порт-Артур и прорваться во Владивосток.

После дневного боя, ночью русская эскадра потеряла управление и рассеялась. «Новик» вышел к китайскому порту Циндао (в то время – немецкая военная база), пополнил там запас угля и затем обогнул Японию с восточной стороны, направляясь во Владивосток. Для пополнения запасов угля он зашёл на Корсаковский пост, остров Сахалин, где принял бой с японским крейсером «Цусима». Бой с «Цусимой» складывался успешно, но японцы стянули силы для блокировки «Новика». В результате экипаж был вынужден затопить свой крейсер и эвакуироваться на берег.

17 августа 7 офицеров и 264 нижних чина пешим порядком, пользуясь вьючным транспортом, направились через Сахалин, преодолев в общей сложности порядка 500 километров до Александровского поста, откуда 1 сентября их эвакуировал в Николаевск-на-Амуре транспорт «Тунгуз».⁶

Здесь вступает в дело баржа, приготовленная Седовым. При помощи почтового парохода «Цесаревич» и этой баржи команда была перевезена вверх по течению Амура до Хабаровска, откуда уже по железной дороге доставлена во Владивосток.

Седову, как начхозу и снабженцу, пришлось оперативно разрешить следующие проблемы:

• принять внезапно прибывшую большую команду;
• разместить людей;
• подготовить средство отправки вверх по Амуру;
• снабдить припасами на время пути;
• согласовать со всеми отправку.

Седов с этой задачей отлично справился, что и было отдельно отмечено в приказе. Это мелкая по масштабу имперской войны, но очень показательная по типу задача: логистика людей в аварийной ситуации на плохо связанной окраине. Именно такой опыт потом хорошо ложится на образ Седова как человека, привыкшего решать «грязные» и сложные транспортно-организационные проблемы.

Комментарий 6.

На Корсаковском посту после ухода основной команды осталась вспомогательная команда (предположительно, 44 человека) во главе с мичманом Максимовым. Их задачей было демонтировать с затопленного крейсера вооружение и ценное имущество и не дать японцам поднять и восстановить крейсер.

Команда сняла вооружение с крейсера при помощи самодельного плавучего крана и смонтировала на берегу артиллерийские позиции. Всю зиму команда охраняла остатки крейсера. После Цусимского сражения в мае 1905-го года Максимов получил приказ уничтожить снятое вооружение и крейсер. Тем не менее, японцы впоследствии всё же ухитрились поднять и восстановить судно (на это ушёл год), установить на нём свою силовую установку вместо подорванной и эксплуатировали затем его до 1913-го года, после чего списали в металлолом.

Максимов со своей командой после подрыва крейсера вошли в систему партизанских отрядов самообороны Южного Сахалина. Максимов попал в плен 3 июля 1905-го года. В январе 1906-го вернулся из плена, был награждён орденом Владимира 4-ой степени с мечами и бантом (хотя его рекомендовали к Георгиевскому ордену). С 1912-го года служил в чине капитана 2-го ранга. В 1937-м году расстрелян на Бутовском полигоне, во время Большого террора.

В мае 1905-го года Седов был назначен командиром одной из миноносок, но при этом продолжал выполнять обязанности ревизора отряда. В октябре 1905-го переведён в должность помощника лоцмейстера Николаевска-на-Амуре, продолжая исполнять обязанности ревизора в отряде – ещё год, до октября 1906-го года, пока не прибыл другой офицер на должность ревизора.

Лоцмейстер - должностное лицо, отвечающее за постановку вех, баканов и других оградительных знаков на рейдах и фарватерах.

Седов занимался промерами фарватеров Амура и Амурского лимана, уточнял лоцманские карты по Нижнеамурскому судоходному району и в своих статьях 1906–1907 годов разбирал безопасность плавания, ограждение фарватеров, сроки навигации и работу лоцманов.

В 1905-1906 гг. Седов предлагал проект по организации каботажного плавания в районе, рассматривая его как с точки зрения двигателя местной экономики, так и с точки зрения военной безопасности – прямо ориентируясь на опыт японцев. Однако губернатор, у которого Седов просил субсидию на реализацию, его проект не поддержал.

В 1907-м году Седов плавал на транспорте «Монгучай» в составе ревизионной маячной комиссии, и, предположительно, пребывал на Дальнем Востоке до января 1908-го года.

За почти четыре года службы на Дальнем Востоке Седов показал себя, в числе прочего, что мы перечислили выше, следующим по характеру человеком: неудобным, конфликтным, резким, склонным давить на систему и даже продавливать её, очень чувствительным к неорганизованности и, самое главное, способным переступать через формальности, если считал это нужным для дела. То есть, наряду с наградами и благодарностями за службу он имел и взыскания, и даже открытие дела против себя. Вместе с тем, из-за его въедливости, способности делать сложную работу и добиваться поставленной командованием задачи, его карьера только росла – что выглядит удивительным, учитывая пребывание в кастовой системе императорского флота и низкое происхождение. Конечно, его карьера двигалась не так стремительно, как если бы он был выходцем из военных, но, тем не менее, она двигалась, и Седов прилагал к этому немало усилий. При этом для относительно молодого офицера 27…30 лет на Седова грузили ответственные и при этом очень реальные задачи.

Какие компетенции Седов приобрёл на Дальнем Востоке?

1) Командирская. Это компетенция ограниченного масштаба. Он командовал малым боевым судном, служил в отряде, работал с экипажами, дисциплиной и около-военной обстановкой. Это не опыт капитана крупного корабля, но всё же опыт самостоятельной ответственности за судно и людей – в копилку к своему небольшому предыдущему аналогичному опыту в коммерческих рейсах.

2) Снабженческо-организационная. Это очень сильная компетенция. Ревизор отряда — это деньги, имущество, снабжение, отчётность, командировки за ресурсами, срочные перевозки, взаимодействие с начальством и местными структурами. Он выполнял эту работу хорошо, и это показывают документы.

3) Лоцмейстерская и гидрографическая. Ключевая компетенция в его дальнейшей карьере. Постановка вех и баканов, проверка фарватеров, промеры, уточнение лоцманских карт, работа с мелководным лиманом, перемещающимися песками и опасными барами. Это прямо готовит его к Колымской экспедиции.

4) Инфраструктурное проектирование. Проект пароходного сообщения в низовьях Амура показывает, что Седов умел мыслить не отдельным промером, а всей системой: суда, маршруты, осадка, груз, пассажиры, рабочие, субсидия, военная безопасность, лоцманская подготовка.

5) Стратегическое мышление. В статьях о Северном океанском пути Седов связывает Арктику с поражением на море, военной переброской флота, Петропавловском как базой и восточной половиной Северного пути как нерешённой государственной задачей. Эта мысль больше не оставит его до конца жизни и свою карьеру в дальнейшем он будет видеть связанной именно с работой в Арктике, проектируя и создавая инфраструктуру.

Дальневосточная служба Седова не была фронтовым героическим эпизодом, а оказалась инфраструктурной школой на краю империи, где он служил в слабо подготовленном оборонительном узле, осада которого в зимнее время означала бы неминуемую сдачу из-за невозможности подвезти боеприпасы и провиант. Да и для лета крепость в том виде, какой она была во время войны с Японией, выглядела «бумажной». Именно здесь Седов окончательно увидел связь между гидрографией, обороной, торговлей, окраинной жизнью и Северным морским путём.

Возвращение в ГГУ. Каспий и Колыма, 1908–1909

В 1908-м году Седов в чине штабс-капитана вернулся в Петербург, где был вновь прикомандирован к Главному гидрографическому управлению и вскоре направлен в Каспийскую экспедицию Ф. К. Дриженко, где выполнял обязанности помощника начальника и занимался рекогносцировочными работами для новых навигационных карт.

1909-ый год для Седова, как полярника, явился переходом на следующий уровень: с 3 марта по 15 декабря Седов руководил Колымской партией в составе Чукотской экспедиции И.П. Толмачёва. Партия была автономной, и Седов проделал серьёзный объём работ в крайне сложных условиях. Здесь он работал с Арктикой уже как с объектом инфраструктуры Российской империи, в рамках развития Северного пути и колонизации северных земель. Парадигма Российской Арктики, как ключ к безопасности, экономике и, главное, целостности империи⁷, найдёт затем отражение в работе его полюсной экспедиции - во время зимовок Седов будет вести серьёзную работу именно с учётом этой модели.

Комментарий 7.

Здесь всё вроде бы просто: если нет постоянных путей сообщения – значит нет контроля территории и нет населения в его экономическом смысле. Целостность континентальной империи в таких условиях особо уязвима, тем более, когда колонии со слабой доступностью занимают её подавляющую часть.

Суждение о парадигме Седова основано на его статьях, записях, отчётах и докладах, проектах экспедиций и инфраструктурных проектах, а также на его действиях во время полярной экспедиции. Оно подтверждается исследованиями деталей его биографии. Отсюда можно заключить, что он не был пустым авантюристом: его действия были направлены на инфраструктурный ввод Арктики (тогда ещё не безусловно Российской) в систему безопасности и экономики империи.

Подробные расчёты, показывающие логистическую слабость Российской империи, её сравнение с СССР и Российской Федерацией, а также описание ключевой разницы между этими тремя государствами, приведены в Приложении 11.

Колымскую экспедицию Седова оценили очень высоко. Она подтвердила возможность прохода дельты Колымы морскими судами, а значит превращала её в стратегически важный логистический узел. Первое коммерческое судно из Владивостока зашло в Колыму уже в 1911-м году.

Экспедиция вывела Седова из уровня способного гидрографа-исполнителя на уровень исследователя, чьи результаты обсуждались в научных кругах и докладывались лично императору. Седов после Колымы стал фигурой, которую стало нельзя тихо списать как самонадеянного выскочку из низов. Его работа дала прикладной результат государственного значения: возможность морского подхода к Колыме, карты, координаты, выводы по снабжению края и судоходству. Именно поэтому она смогла заинтересовать не только научные сообщества, но и императорский двор. После Колымы Седов выступал в Гидрографическом управлении и Географическом обществе, был избран действительным членом РГО, получил диплом действительного члена Русского астрономического общества, Академия наук выразила благодарность за геологические и палеонтологические коллекции, а затем Гидрографическое управление поручило ему экспедицию на Новую Землю и обязало подготовить доклад о результатах Колымской экспедиции императору Николаю II⁸. Социальный вес Седова после экспедиции существенно вырос.

Комментарий 8.

Доклад у императора — это не награда в узком смысле. Но в имперской системе это знак высокого внимания.

У Пинегина и Нагорного личность императора Николая II, по понятным причинам, преподносится в негативном ключе. Описание самой встречи выглядит механическим и равнодушным.

Давайте, однако, рассмотрим логику аудиенции: это не Седов просит о встрече с императором, а император, прослышав от других людей об экспедиции Седова желает лично выслушать от него доклад.

Сама встреча, скорее всего, действительно была короткой. Но: «Сейчас только что вернулся из Царского Села… Государь улыбнулся и выразил своё удовольствие» - пишет Седов своей невесте после аудиенции [1, Гл.III]. Логика аудиенции и строки Седова в письме говорят о несколько другом характере встречи, чем нам преподносят. Интересно, что Нагорный, проработав личность царя согласно советской цензуре, в биографии всё же приводит строки из письма Седова, тогда как Пинегин, составляя художественный роман «Георгий Седов», про письмо не упоминает вовсе.

Новая Земля, 1910

Целью Новоземельской экспедицией 1910-го года, которой руководил Седов, было картографирование и гидрографическое описание Крестовой губы, где в том же году был заложен Ольгинский посёлок. Задача связывалась с налаживанием надёжного пароходного сообщения с Новой Землёй в рамках усиления русского присутствия в Арктике. Несмотря на кажущуюся небольшой задачу экспедиции на практике она была звеном более масштабной идеи: рассматривалась идея колонизации Арктики в целях закрепления на землях, на которые претендовала Норвегия⁹.

Комментарий 9

Норвежцы настолько активно осваивали Новую Землю, устраивая многочисленные зимовочные пункты и базы, и даже устанавливая навигационные знаки и проводя собственные географические исследования, что к 1909-1910 гг. ситуация перешла в кризисную. Новая Земля оказалась почти аннексирована - если называть это своими словами и без юридических тонкостей (которые норвежцев тогда интересовали меньше всего). Надо отметить, что это десятилетиями происходило на фоне невозможности и неготовности Российской империи контролировать прилегающие к ней арктические территории. После поражения в Русско-японской войне правительство империи, наконец, признало стратегическую важность Арктики. Однако на фоне её поражения и остальные государства тоже интенсифицировали свои усилия по закреплению уже своего присутствия. Кризис привёл к угрозам со стороны Российской империи применить военную силу для ликвидации норвежских поселений. Норвежцы, только-только получившие независимость, предпочли не обострять ситуацию. Но так как одними только угрозами проблема оставалась нерешаемой (ушли норвежцы – неизбежно придут другие, например Великобритания и Германия, и это уже совершенно иной расклад сил), пришлось думать о колонизации.

Экспедиция занималась отнюдь не только промерами: с 12 июля по 20 сентября экспедиция вела непрерывные метеорологические и гидрологические наблюдения. Изучали температуру, влажность, давление, направление и силу ветра, состояние погоды, солёность, температуру, цвет и прозрачность воды, течение, уровень воды по футштоку. Отдельно рассматривали местный ветер, который срывался с гор и ущелий порывами до 10 баллов. Дополнительно вели наблюдения о промысловых возможностях. То есть, изучался полный режим эксплуатации пункта. Экспедиция, таким образом, была близка к комплексной научной, и решала серьёзную государственную задачу. Благодаря её результатам, с 1911-го года началось регулярное, по меркам Арктики того времени, рейсовое сообщение посёлка с материком.

Связь экспедиции Русанова 1909-го года и экспедиции Седова 1910-го года, причины критики Русанова со стороны Седова и её возможные последствия.

В 1909-м году губернатор Архангельской губернии И.В. Сосновский обратился в Главное управление земледелия и землеустройства с просьбой организовать экспедицию на Новую Землю для выбора места под будущий посёлок в районе Крестовой губы. Экспедиция подразумевалась как разведочная, а не как морская гидрографическая. Начальником экспедиции являлся Ю.В. Крамер, но де-факто разработкой и основным руководством занимался В.А. Русанов, поэтому чаще именно его упоминают как руководителя экспедиции.

Задачи для экспедиции поставили следующие:

• обследовать Крестовую губу;
• выбрать место для новой колонии;
• найти удобный и кратчайший проход из Крестовой губы к Незнаемому заливу на Карской стороне;
• отыскать залежи угля;
• по возможности обследовать берег Баренцева моря от Крестовой губы до полуострова Адмиралтейства;
• по возможности собрать сведения о норвежской эксплуатации Северного острова и норвежских поселениях.

Прямой задачи морского промера губы не ставилось.

В том же 1909-м году И.В. Сосновский обратился в Морское министерство с просьбой о проведении гидрографических исследований в Крестовой губе, чтобы в неё могли заходить рейсовые пароходы. Однако Морское министерство отказало в содействии, ссылаясь на занятость и ремонт пригодных для исследований судов. Однако же в 1910-м году экспедиция для гидрографического исследования была организована – экспедиция Седова.

Топосъемка береговой линии входила в задачи экспедиции Русанова, но они делали её как сухопутная геолого-топографическая партия с фотограмметрией, а не как гидрографы, обязанные дать карту для безопасного захода судов.

И наоборот – в 1910-м году Седов как раз был обязан предоставить карты для безопасного прохода судов – то есть отметить глубины, рифы, уточнить если нужно береговую линию и подобное, и это всё для разного режима воды.

Наверное, всё было бы хорошо, если бы карта губы, составленная экспедицией Русанова, не стала претендовать на дополнение «старой» карты, и при этом не была бы так неаккуратно сделана. Это объясняется недостаточностью ресурсов экспедиции Русанова при жёстком ограничении сроков. Но увы, экспедиция внесла результаты съёмки в свой отчёт на слишком уж уверенной ноте.

На следующий год с этим пришлось работать Седову, который попытался привязать свои гидрографические исследования к карте и отчёту Русанова, и оказался неприятно удивлён.

Седов в своём отчёте пишет [4, С.130-131]:

«В другом месте отчёта [Русанова] говорится: «Осмотр губы с высоты убедил нас в том, что на существующей карте Новой Земли, изданной Главным Гидрографическим Управлением, береговые очертания Крестовой губы нанесены правильно, но острова показаны не верно».

С своей стороны я должен заметить, что автор этих замечаний может быть и прав по-своему, но карта, составленная Экспедицией, к большому сожалению, грешит против истины.

В очертании берега её нет никакого сходства с действительностью, островов вместо 5 показано 4 и все они лежат далеко не на своих местах. Высоты гор показаны весьма ошибочно, например высота горы Первой показана 800 фут над уровнем моря, тогда как она по нашим измерениям оказалась 2360 фут.

Надводные камни и буруны на карте не отмечены.

Таким образом все эти недочёты говорят за то, что составители этой карты очень строго отнеслись к Главному Гидрографическому Управлению и весьма снисходительно к себе. Я думаю, что с таким неосновательным материалом нельзя не только исправлять старую карту Главного Гидрографического Управления, но нельзя судить даже о её точности».

Далее Седов перечисляет основные ошибки в карте и в комментариях Русанова к ней же.

Критика довольно резкая, но функционально неизбежная. Будучи профессиональным гидрографом, работа которого состояла в обеспечении безопасного прохода судов, Седов не мог не признать карту Русанова опасной и не указать на это в своём отчёте (ведь если нет официальной бумаги – значит карту всё же могут пустить в оборот). Одновременно с этим, будто подливая масла в огонь, он так же отметил, что карта прапорщика Моисеева, описавшего Крестовую губу в 1839-м году, сделана крайне детально, не имеет значимых огрехов, и, по сути, требует только нанесения глубин. То есть работу Моисеева он поставил гораздо выше по качеству, чем работу Русанова 70 лет спустя.

В дополнение к проблемам с картами Русановской экспедиции Седов указывает на явное противоречие между описанием пути от Ольгинского посёлка к Незнаемому заливу в отчёте Русанова и в донесении Седову от местных промышленников, ровно как и несовпадение информации о возможностях зверопромысла в этом заливе (промышленники признали этот вариант совсем негодным для летнего промысла). Седов преподносит это кратко и безэмоционально, цитируя и отчёт, и донесение, и указывает, что своё личное мнение в этом вопросе выразить не может, так как лично проверить его не успел [4, С.126]. Учитывая, что от возможности бить морского зверя зависела жизнь посёлка и место для него было подобрано с учётом охоты на тюленей, информация была важной.

Естественно, социальный эффект от всего этого вышел неприятным.

Русановская экспедиция имела престиж: она была инициативой Сосновского и решала политически чувствительную задачу, дала открытия, нашла проход к Карской стороне, подняла вопрос норвежцев. Седов же пришёл через год и вынес совсем другой профессиональный вердикт: для мореплавания карта этой экспедиции почти бесполезна и местами даже опасна. Да и другие выводы Русанова вызывают сомнения.

Естественно, это не могло не вызвать появления новых недоброжелателей в довесок к тем, что уже имелись.

Как мы знаем, Русанов войдёт в число критиков экспедиции Седова, и мы обязательно разберём эту критику позже. Здесь же мы пока отметим, что повод относится к Седову неприязненно у Русанова и вправду имелся.

В своём отчёте Седов губу Крестовую и Ольгинский посёлок помещает всё в ту же логику русской арктической инфраструктуры. Он явно видит её неразрывно со своими предыдущими экспедициями [4, С. 121-122].

Новоземельская экспедиция 1910 года: масштаб задачи, ресурсы и методы работы Седова

Тем не менее, при оценке этой экспедиции мы сталкиваемся с определёнными противоречиями.

Задача с посёлком Ольгинский была геополитического масштаба. Проблема в том, что Крестовая губа была не просто бухтой. Она была частью конфликта вокруг фактического владения Новой Землёй. Государственная проблема включала в себя норвежское давление, отсутствие русского населения на острове, слабость русского контроля, нехватку точных карт, необходимость снабжения будущего посёлка и, самое главное, демонстрацию всему миру, что это не пустая земля – здесь есть русские и есть их администрация, есть освоение территории и её изучение.

Решать одну из тактических задач с этим посёлком и отправили Седова. Седов выехал из Петербурга в составе партии из одного офицера (самого себя) и семи рабочих. Затем в Архангельске нанял ещё трёх рабочих, купил провизию, материалы, карбасы¹⁰ и тёплую одежду. А потом почтовым пароходом их перевезли в Крестовую губу, с приказом «сделать всё» за один летний сезон¹¹.

С одной стороны, чтобы сделать гидрографию губы, действительно хватит одной партии и толкового специалиста-гидрографа. Но мы уже в отчёте Седова видим, сколько возникает «но»: выход на Карскую сторону от посёлка не изучен, где охотиться – никто не знает, поселенцы снабжены плохо, карты предыдущей экспедиции «кривые», погодные условия жестокие.

И с другой, как раз, стороны, мы наблюдаем характерный симптом Российской империи: большая политическая проблема закрывается минимальной технической мерой. Не потому, что никто не понимает важности, а потому что так работает система: срочно, дёшево, точечно, без развёртывания полноценной северной инфраструктуры. И противоречие здесь не в том, что большие экспедиции необходимы для океанских магистралей (как ГЭСЛО¹²), а малые партии для становищ, бухт, якорных стоянок и колоний. Противоречие возникает в другом: малые операции должны были быть частью плотной программы, а в Российской империи они слишком часто оставались разовыми заплатами и костылями.

Экспедиция Седова была мала не только потому, что это рационально. Она была мала ещё и потому, что Российская империя действовала в Арктике с хроническим недовложением.

Посмотрим:

• проблема норвежского фактического присутствия на Новой Земле — серьёзная;
• русское поселение на Северном острове — стратегически важное;
• снабжение поселения — жизненно необходимо;
• точные карты — нужны немедленно, вот прямо сейчас.

Решение: один офицер, несколько рабочих, палатки, карбасы и ожидание парохода.

Увы, это стиль системы: признать задачу государственной, но дать ей минимальный ресурс. Империя плохо умела соединять локальное и стратегическое. Это было её системной слабостью. Государство понимало, что Север важен. Но не умело сделать из этого регулярную, плотную и многоуровневую программу по изучению и освоению.

Отсюда малочисленность экспедиции Седова в Крестовую губу не должна вводить в заблуждение. Её государственная важность заключалась не в масштабе самой партии, а в функции результата: промер и опись залива должны были сделать возможным регулярный заход судов к новому русскому поселению и тем самым превратить формальный суверенитет в снабжаемое присутствие. Для такой точечной операции один опытный офицер с рабочей партией был технически оправданным решением.

Однако именно здесь проявляется общий парадокс русской Арктики начала XX-го века: задачи имели стратегический смысл, но часто обеспечивались минимальным ресурсом. Большие проекты вроде ГЭСЛО существовали, но локальные узлы северной инфраструктуры закрывались малыми экспедициями, губернаторскими ходатайствами и временными мерами. Крестовая губа была не доказательством второстепенности Новой Земли, а примером имперского способа действия: большая геополитическая проблема решалась малой гидрографической заплаткой.

Комментарий 10.

Карбас - парусно-гребное промысловое и транспортное судно народов Севера. Беспалубное, с малой осадкой, одно- или двухмачтовое. По сути – ежедневный рабочий транспорт в прибрежной зоне вплоть до середины XX-го века.

Седов не указывает точное количество карбасов, но судя из контекста их было два.

По контексту это карбасы среднего размера, 6,5-8,5 метров длиной и 1,7-2,0 метра шириной, скорее всего одномачтовые, с осадкой в пределах 0,5-0,8 метра.

Из новоземельского отчёта Седова [4, С. 132]:

«С начала сентября в губе начали появляться чаще морозы, до 8 градусов, дуть жестокие северные ветры со снегом. Зима вступала в свои права. 17 сентября в губе появилось сало, а местами губа покрылась тонким слоем льда. Приходилось ежечасно думать, что у берегов губы может появиться полярный лёд и отрезать путь пароходу, которого мы ждали со дня на день. 18 сентября с утра я начал вооружать карбасы, чтобы идти на них домой.

План был такой: идти вдоль берегов Новой Земли с тем, чтобы, если представится возможность, направиться прямо на материк к Печоре, а в крайнем случае остановиться в Маточкином шаре или в Кармакулах у самоедов, где были запасы провизии и тёплые дома. Во всяком случае так или иначе, но я начал принимать самые серьёзные меры к тому, чтобы непременно вывезти людей своей Экспедиции отсюда в жилое место. Со мной должны были также отправиться художник Пинегин и чиновник особых поручений при Архангельском Губернаторе Галахов».

Седов не успел отплыть, как появился почтовый пароход. Тем не менее, он не только подготовил их к плаванию и намеревался отплыть, но и даже собирался взять с собой двух пассажиров.

Что касается готовности самих пассажиров отправиться на материк по морю на подобных судах, ещё и в столь жёстких погодных условиях – это говорит о суровости зим и скудости припасов у колонистов. Зимовать в подобных условиях с неясными перспективами никому не хотелось – лучше уж было рискнуть в плавании или попытаться перезимовать у ненцев. Это же одновременно подчёркивает и скудость внимания к собственной полярной инфраструктуре со стороны Российской империи.

Комментарий 11.

Интересная запись о встрече с Седовым в новоземельской экспедиции есть в воспоминаниях ненца Тыко Вылки [5, С.220]. Вылка, работавший проводником в экспедициях Русанова, так пишет о Седове:

«О Георгии Яковлевиче тоже знаю, видел, пили у него с Русановым чай и беседовали о своих поездках. Он предлагал мне ехать с ним [в] экспедицию. Владимир Русанов мне ногу задел ногой. Разом понял я – он не желает с ним ехать. Когда вышли с палатки Седова, Русанов сказал: «Тебе не следует с ним ехать. У него военная дисциплина [с]трогая. Мы всегда должны вместе работать».

Замечание про военную дисциплину у Седова хорошо стыкуется с его Колымой и Крестовой губой. И там, и там он действовал малыми силами и в жёстком сроке, и в обоих случаях результат требовался сугубо практический.

Заметьте: везде, где мы разбираем именно работу Седова, он не похож на бездумного авантюриста и эмоционального романтика. Скорее перед нами жёсткий полевой начальник, привыкший командовать, требовать и систематизировать людей и работу. Вообще-то это логично: а как бы иначе он мог выполнять ту работу, которую ему поручали?

Даже если Русанов «соврал» Вылке (что маловероятно, так как Вылка не был простаком), его ложь должна была выглядеть убедительно. А значит Седов как минимум воспринимался внешне как начальник жёсткого военного типа.

Ещё один момент: Седов нисколько не постеснялся попытаться «увести» ценного проводника прямо при его текущем нанимателе. Вылка и вправду был очень ценным человеком Русанова. Седов же, как тот самый жёсткий начальник военного типа, реагирует «инстинктивно»: увидел ценного специалиста – попытайся забрать в свою систему, уговорив или подкупив.

Дипломатичности по отношению к Русанову здесь мало, но видимо для Седова это характерно: если ресурс нужен делу, он попытается его заполучить.

Седов умел притягивать нужных людей. Пинегин не просто случайно оказался с ним рядом; Визе тоже появился в орбите седовского проекта не потому, что бюрократия идеально всё рассчитала - а потому что Седов умел собирать вокруг себя людей, которых считал полезными.

С Вылкой мы наблюдаем миниатюру этой способности: Седов не ждёт, пока система даст ему нужного человека; он сам пытается выдернуть такового из среды.

А это уже не образ наивного просителя и эмоционального романтика.

Комментарий 12.

Экспедиция ГЭСЛО – Гидрографическая экспедиция Северного Ледовитого океана, 1910-1915 гг. Проект экспедиции был разработан Колчаком и его другом, тоже полярником и офицером, Ф.А. Матисеном. Оба они до этого участвовали в Русской полярной экспедиции 1900-1902 годов под руководством Толля. Экспедиция ГЭСЛО была организована после поражения Российской империи в Русско-японской войне 1904-1905 гг. Для экспедиции были построены два ледокольных транспортных судна – «Таймыр» и «Вайгач». Исследования Северного морского пути велись с востока на запад, с базой во Владивостоке.

Одной из задач ГЭСЛО ставилось разрешение вопроса о Земле Санникова, как потенциального опорного пункта в Артике. В 1913-м году «Таймыр» и «Вайгач» миновали остров Беннета и пересекли те районы, в пределах которых могла находиться или хотя бы быть видна Земля Санникова, однако ничего не обнаружили [6].

В 1914-м году экспедиция предприняла попытку пройти Северным морским путём из Владивостока в Архангельск, в ходе которой суда вмёрзли в лёд у берегов Таймыра. В результате ледовых сжатий «Таймыр» был серьёзно повреждён, при этом на судах не имелось достаточного количества припасов для длительного пребывания во льдах.

Для спасения экспедиции ГЭСЛО организовали масштабную операцию, значительную роль в которой сыграл Отто Свердруп, зимовавший в 280-и километрах от «Таймыра» и «Вайгача», на барке «Эклипс». Свердруп занимался поисками пропавших экспедиций Брусилова, Седова и Русанова, и имел на борту мощный радиопередатчик, большой запас провизии, тёплые вещи и собачью упряжку. Свердруп эвакуировал 39 человек (половину личного состава экспедиции ГЭСЛО) к барку «Эклипс», куда к тому времени с караваном из нескольких сотен оленей добрался Никифор Бегичев, привёзший еду и топливо. Далее Бегичев перевёз снятых с судов людей в Гольчиху (урочище в Енисейском заливе, место перегрузки товаров, следующих морским путём из Европы в р. Енисей и обратно). Бегичев до этого участвовал в Русской арктической экспедиции 1900-1902 гг., под руководством барона Толля, и в спасательной экспедиции Колчака, предпринятой для спасения партий Толля и Бирули, оставленных на Новосибирских островах. В свою очередь, летом «Таймыр» и «Вайгач» все же смогли освободиться ото льдов и дойти до Архангельска.

Новая Земля 1910-го года не дала Седову такого резкого внешнего повышения статуса, как Колыма 1909-го года, но укрепила его репутацию как надёжного полярного гидрографа. Другой вопрос, что она мало добавила ему популярности внутри Гидрографического управления. Во-первых, его всё больше рассматривали как выскочку, чему, вероятно, способствовал и характер Седова¹³; во-вторых, критика результатов работы Русанова тоже сделала своё дело¹⁴.

Комментарий 13.

С.Г. Нагорный, биограф Седова, выражается гораздо жёстче в отношении этого периода [1, Гл.III]. Фактически, он сводит картину к тому, что Седова начинают ограничивать и придерживать. Это спорная интерпретация происходящего, и она имеет как аргументы «за», так и «против». Но она не учитывает как минимум двух вещей: а) крайне высокого честолюбия Седова (он хотел большего – и это хорошо, но это следует учитывать); б) возвысившись после Колымы Седов невольно попал во внутриполитические дрязги Гидрографического управления и контактирующих с ним министерств. Последнее было неизбежно и не зависело от происхождения. На таком уровне становится важным кто твой покровитель и какой он имеет текущий вес и в какой находится позиции относительно баланса сил.

Если мы не говорим про скорость присвоения званий и ордена, то документы показывают, что Седов именно как полевой специалист-практик ценился высоко, и позже мы это разберём на примере подготовки к экспедиции 1912-го года.

Комментарий 14.

Владислав Корякин в биографии Русанова пишет следующее «Седов, с одной стороны, прав, а с другой — он явно не учёл, что как специалисты они преследовали разные цели при отсутствии общепризнанной топографической основы, что и привело к разнице в оценках обоих исследователей. Тем не менее с позиций Русанова такой подход [к топосъемке], несомненно, был оправданным и характеризует его как профессионала-новатора в конкретных условиях начала XX столетия» [7, С. 160].

Как мы уже разобрали выше, конфликта и критики не вышло бы, если бы Русанов не так смело описал саму Крестовую Губу и не предложил рекомендации к судовождению [4, С. 131]. С точки зрения специалиста Седов был обязан отметить часть этих рекомендаций, как опасные, к тому же это была объективная критика. Здесь ещё нужно учитывать, что Русанов не был ему прямым коллегой, а являлся протеже губернатора Архангельской губернии, и связь с Гидрографическим управлением имел через начальство Седова, которое весьма благосклонно к Русанову относилось [4, С.181]. По социальной лестнице Русанов, учитывая де-факто кастовую систему Российской империи, стоял тоже гораздо выше Седова. Вряд ли Седов посчитал, что ему в этом случае необходимо проявлять лишний такт.

1911 год: служебный конфликт и версия о «затирании» Седова

По событиям 1911-го года в карьере Седова есть серьёзные моменты, вышедшие из советской историографии и требующие разъяснений, как необъективные.

С.Г. Нагорный в биографии Седова пишет [1, Гл.III]:

«1911 год был для Седова одним из самых неприятных в жизни. Зимой он получил приказ составить проект гидрографической экспедиции в восточные моря Арктики. Потратив на это несколько месяцев, Седов сжился с мыслью, что весной он поедет на северо-восток и осуществит свой проект на деле. Так обычно в Гидрографическом управлении делалось: автор проекта экспедиции назначался её начальником. Но совершенно неожиданно Вилькицкий решил по-иному. Поручения, дававшиеся офицерам Гидрографического управления, были двух родов: такие, участие в которых сулило награды, и такие, которые ничего не сулили. Экспедиция, спроектированная Седовым, принадлежала к первому роду, и, естественно, были, кроме него, другие претенденты на командование ею. Неизвестно, какие рычаги родственных или дружеских связей были приведены в действие, но, во всяком случае, начальство приняло совершенно нелепое и вредное для дела решение: Седова от экспедиции отстранили, поручив её офицеру, которого надо было вызывать из Владивостока. Кончилось это тем, что экспедиция вовсе не состоялась, – пока начальник ехал из Владивостока в Петербург и потом назад в Иркутск, началась весна, дороги в тайге уничтожило распутицей. Седова же, вопреки желанию, отправили не на север, а на юг – картировать побережье Каспия. Прямой начальник Седова – Вилькицкий – считал полезным держать энергичного штабс-капитана некоторое время в тени. Колымская экспедиция сделала Седова слишком популярным для рядового офицера, да к тому же ещё лишённого каких бы то ни было высоких связей или привилегий, даваемых происхождением. Седов как бы выходил из ранжира, по которому должны были строиться подчинённые генерал-лейтенанта Вилькицкого. Уже одно то, что о нем писали в газетах, – было невежливостью по отношению к начальству. А тут ещё публичные доклады, о которых сообщают через голову начальства государю, в результате чего приходится сопровождать штабс-капитана в Царское.

От Вилькицкого зависело также дальнейшее продвижение Седова в смысле приобретения новых чинов, наград и тому подобного. Седов не был равнодушен к своей служебной карьере, считая, что его энергия и предприимчивость должны быть поощрены…».

Здесь тонкий момент: отсутствует сам приказ о том, что Седову поручили составить проект. На него не ссылается ни сам Нагорный, ни кто-либо ещё, и найти таковой в оригинале тоже не удалось. Это не значит, что его не существует, но скорее всего его действительно нет. Нагорный очень хорошо даёт ссылки на архивные документы в своём тексте, но конкретно здесь её не ставит. Вместе с тем, Нагорный пишет в советском цензурном поле, где царское начальство, сословность, бюрократия и «затирание талантливого человека из низов» — необходимый шаблон¹⁵. Возможно предположить, что если бы таковой приказ был обнаружен в архивах, то, учитывая героизацию Седова в СССР, им было бы грех не воспользоваться – он бы наглядно показал, как несправедливо обошлись с выходцем из простого народа.

Комментарий 15.

Нагорный писал биографию Седова в 1938-м году, в период Большого террора. Хотя в то время его Большим террором не называли, это современный термин, но это был пик цензурного, идеологического и, если так можно выразиться, физического давления на население. За «контрреволюционную деятельность» было официально расстреляно в 1937-1938 гг. не менее 680 тыс. чел., верхняя оценка – около 1 млн. человек. Около 1 млн. «контрреволюционеров» попали в исправительно-трудовые лагеря. Фактическое число жертв установить невозможно из-за документальной сложности. Атмосфера в стране на фоне подобной мясорубки репрессивного аппарата была соответствующей. Социальная ощутимость войны или террора определяется не столько долей погибших от всего населения, сколько тем, насколько событие проникает в семьи, учреждения, речь, карьерные стратегии, страхи, публичные ритуалы и самоцензуру.

Нагорного сложно упрекнуть в том, что писать следовало с большой осторожностью и строго в цензурном поле. Это было необходимо для физического выживания.

Что ещё важнее для понимания контекста: цифры жертв репрессий отнюдь не равномерно размазаны по населению. Террор бил по управленцам, военным, партийным кадрам, бывшим «социально чуждым», по национальным группам и специалистам, а также людям с дореволюционными связями, эмигрантскими контактами, архивами, письмами и родственниками за границей.

Для биографа Седова это принципиально: он работал с материалами о царском офицере и царском режиме. Это очень взрывоопасное поле на тот момент.

Отсутствие приказа не означает, что Седов не готовил какой-либо проект. Но это могло быть нечто менее формальное, например: устное поручение, резолюция на докладной записке, служебное предложение подготовить соображения, черновой проект по собственной инициативе Седова, поручение через отдел или канцелярию без приказа по учреждению.

Судя по тому, как пишет Нагорный, его суждение основано не на документе, а на свидетельстве жены Седова - Веры Валерьяновны, основанное на письмах и рассказах мужа. То есть, это уровень семейной памяти.

Историк К.П. Гемп, лично знавшая Седовых, писала: «Георгий Седов зимой 1911 года составил проект экспедиции в восточные моря Арктики» (приводится по Фефилову П.Л. [3]). Но это не независимый источник, а тот же самый канал семейной памяти.

Разберём следующий фрагмент.

Нагорный пишет: «Так обычно в Гидрографическом управлении делалось: автор проекта экспедиции назначался её начальником». Но это далеко не так. Например, ГЭСЛО разрабатывали Колчак и Матисен, а возглавил экспедицию гидрограф И.С. Сергеев. После его болезни командиром назначили Вилькицкого-младшего. Новоземельскую экспедицию Седова проектировал не сам Седов – но он её возглавил. Аналогично план работ по Колыме, где он был начальником партии, тоже придумывал не он. Кстати, сама по себе Чукотская экспедиция, в составе которой работал Седов, проходила под руководством геолога И.П. Толмачёва, который тоже не был первоначальным её разработчиком в строгом смысле этого слова. Его пригласили позже, когда идея уже оформилась и грубый «скелет» задач экспедиции имелся – собственно, на фоне обсуждения этих задач Толмачёва и пригласили.

Другой вопрос, если речь идёт о малых гидрографических работах. Если офицеру поручают разработать проект небольшой экспедиции или партии, то он естественно рассчитывает сам её вести, потому что именно он знает расчёт, маршрут, смету и задачи. Это правдоподобно. Но это не «обычай Управления» в строгом смысле, а скорее профессиональная логика малых партий.

Поэтому утверждение Нагорного о том, что автор проекта обычно ставился начальником экспедиции, следует понимать осторожно: для малых гидрографических партий такая практика могла быть естественной, но в крупных и ведомственно значимых проектах начальник назначался не по авторству проекта, а по чину, доверию, опыту и общей кадровой политике.

Далее очень важный пункт: А.И. Вилькицкий пришёл на пост начальника Главного гидрографического управления в 1907-м году, и начал проводить серьёзную реорганизацию. Под его руководством строился долгосрочный проект системного описания морей, внедрялись программы новых экспедиций, готовились новые карты и лоции, был разработан 30-и летний план гидрографических работ и 10-и летний план постройки маяков, а в 1912-м году учреждён особый Корпус гидрографов.

Другими словами, Вилькицкий основательно перетряхивал старую систему. Даже если раньше в малых работах автор проекта часто становился начальником, при Вилькицком ведомство могло всё чаще отделять проектирование от командования. Особенно это касалось бы Восточной Арктики, где пересекались интересы ГЭСЛО, Добровольного флота, Иркутского генерал-губернаторства и Морского министерства. Там назначение начальника могло решаться не по принципу «кто написал проект», а по принципу кто старше, кто доступен, кто связан с Дальним Востоком, кто входит в систему ГЭСЛО, кто территориально удобнее и кто устраивает всех. И это не обязательно интрига. Это нормальная логика бюрократического управления.

Существует и другой сильный аргумент против Нагорного в его драматической версии: если экспедиция была реально важной, утверждённой и сорвалась только из-за распутицы, то логично было бы ждать её повторения в 1912-м году. Но следов устойчивого переноса этой экспедиции на следующий год мы не видим. Ведь если экспедиция планировалась через Иркутск, то на побережье она выбиралась через сухопутные территории империи, и тогда она не была привязана к единственному окну 1911-го года через рейс Добровольного флота на Колыму.

Здесь возможны следующие версии.

1) Проект был не утверждённой экспедицией, а остался предварительной разработкой, которая не перешла в стадию утверждённой сметы, назначенного начальника и опубликованного приказа.

2) Проект был поглощён ГЭСЛО. Она в 1910–1912 гг. уже работала в Восточной Арктике. Её программа была частью большого проекта по исследованию Северного морского пути. Локальная идея Седова могла оказаться лишней или вторичной на фоне работ ледокольных транспортов «Таймыр» и «Вайгач». Эта версия выглядит наиболее правдоподобной, и изучение предварительных планов экспедиции на каждую навигацию наводит на мысль о том, что маленькими экспедициями могли пренебречь. Это хорошо ложится и в общую схему работы Российской империи в Арктике того времени.

При этом саму идею масштабной экспедиции ГЭСЛО, на фоне её огромных затрат, поддерживали тоже отнюдь не все, и, по сути, её продавили только на фоне военного поражения от Японии.

3) Нагорный преувеличил степень готовности экспедиции, возможно опираясь на преувеличение от Седовых. Небольшое в одном месте и небольшое в другом, плюс установка клеймить «врагов народа» - могли в сумме превратить «составил проект» в «экспедиция почти должна была идти, но её сорвала интрига и распутица».

Что касается отношения Вилькицкого к Седову, то тут всё очень спорно. Здесь надо разделить хорошее личное отношение и профессиональное доверие. До 1910-го года всё понятно: Седову доверяют сложную работу. После 1910-го, согласно Нагорному, всё становится очень плохо. Но – согласно тому же Нагорному, Вилькицкий представил Седова к производству, но его задержало Морское министерство в лице министра Григоровича. Седов при этом продолжал существовать в системе ГГУ. В 1911-м году Седова произвели в чин капитана по адмиралтейству, а 1 апреля 1912-го года он был переведён из адмиралтейства во флот в чине старшего лейтенанта.

Перевод из адмиралтейства во флот важен сам по себе. Офицеры флота были более престижной группой, чем офицеры по адмиралтейству.

Вилькицкий к тому же на первом этапе Седова в его полярном проекте поддержал [8, С. 17-18]. Возможно, эта поддержка и не выражалась точно такими словами, которыми говорит брошюра националистов, но общий след подтверждения компетенций Седова со стороны Вилькицкого и его заявления о важности и целесообразности с научной точки зрения данной экспедиции присутствовала – что мы прямо и ясно видим в Думском документе [9, С. 26] о предположении финансирования Седова.

Более того, ГГУ на срок экспедиции на полюс сохранило Седову содержание – то есть его отправили в оплачиваемый отпуск на два года. Заметьте – Георгий Брусилов, потомственный офицер и дворянин, участник экспедиции ГЭСЛО, ровно в это же время идёт в собственную экспедицию, где ему дают отпуск лишь на 11 месяцев и при этом без содержания. Это очень серьёзный аргумент в пользу того, что Седова к 1912-му году ведомство не считало пустым авантюристом.

Сравнение с Брусиловым, кстати, интересно. Здесь важно не совершать очевидных ошибок и не считать по возрасту: Брусилов являлся потомственной элитой и вошёл в служебную систему в 16 лет, тогда как Седов пришёл в неё в 24 года. К 1912-му году Брусилов служил на флоте 12 лет, из них 7 лет в офицерском звании. Седов к 1912-му году служил на флоте 11 лет, из них 10 лет в офицерском звании. Брусилов вышел в экспедицию в звании лейтенанта флота, а Седов в звании старшего лейтенанта флота. При этом социальный статус у них был несоизмерим – это просто разные вселенные. Но Седов формально стоял выше по чину и при этом ещё имел награды и регалии.

Да, мы знаем, что Седову пришлось очень много потрудиться, и наверняка он желал большего за свои заслуги. Безусловно, происхождение мешало их получить – но мы не наблюдаем какого-либо действительного тормоза его карьеры. Он всё ещё продолжал развиваться, как специалист, и продолжал двигаться по карьерной лестнице.

Таким образом, карьерно Седов к 1912-му году отнюдь не был заблокирован: он получил следующий чин и был переведён из адмиралтейства во флот в более престижном статусе старшего лейтенанта. И мы видим, что как специалиста его ценили достаточно высоко. Однако это не снимает его конфликта с ведомством: признание шло по общей служебной линии, тогда как сам Седов ожидал закрепления за большой арктической программой. И да – при его честолюбии он хотел более быстрого признания своих заслуг. Но в сословной системе это было почти невозможно.

Каспийская съёмка 1911 года

Теперь мы перейдём к ещё более сложному моменту – экспедиции Седова на Каспийское море в 1911-м году, вместо его желаемой арктической программы. Согласно биографам и семейным преданиям, это рассматривалось как ссылка.

Предположим, сам Седов действительно рассматривал эту поездку с некоей обидой. Это суждение похоже на правду, хотя степень этой обиды, возможно, была сильно преувеличена через советскую призму. А как эту поездку видело начальство Седова?

В биографиях и статьях почему-то не акцентируется внимание на том, что за свою предыдущую поездку на Каспийское море Седов в награду за выполненную работу получил орден. Факт упоминается лишь вскользь, но зато делается ударение на «ссылке» Седова в очередную экспедицию туда, где он уже орден получил.

Во-первых, орден не дают просто так. Его необходимо заработать – особенно, если ты выходец из низов. Поэтому мы можем сделать вывод, что выполняя полевые работы на месте в 1908-м году Седов действительно показал себя ценным и умелым специалистом. Настолько умелым и ценным, что его представили к награде.

Во-вторых, за второстепенное направление и малозначимые работы награды обычно не дают, не так ли?

Каспийское море в Российской империи начала XX-го века – важный логистический и стратегический узел. Если, например, Арктика была таковой в перспективе, то Каспий приносил дивиденды здесь и сейчас.

Во-первых, Каспий – это нефть. Бакинская нефть была важна для перевода императорского флота на нефтяное топливо. Здесь добывалось более половины мирового объёма нефти, и часть этой нефти шла на экспорт. В конце 1899-го года по Каспийскому морю курсировало 345 танкеров.

Во-вторых, господство России на западном и особенно азербайджанском побережье Каспия позволяло удерживать Кавказ, действовать в Туркестане и сильно ограничивать возможности Ирана, Англии и Турции в регионе.

Столь важное место империи не обслуживается штрафными гидрографами или даже просто слабыми специалистами. И именно за работы, направленные на улучшение судоходства, Седов и получил свой орден в 1908-м году.

Начальником Отдельной Съёмки Каспийского моря являлся Ф.К. Дриженко, один из помощников начальника Главного Гидрографического управления А.П. Вилькицкого. Сама работа проводилась в рамках программы системного описания морей, запущенной Вилькицким после прихода на пост начальника Управления. Седов, в свою очередь, являлся протеже Дриженко, и тот всячески его продвигал. Естественно, что Дриженко предпочитал, чтобы Седов работал именно у него, так как считал его очень надёжным и мог на него положиться. Отношения между ними были очень хорошими.

Отдельная Съёмка Каспийского моря работала в период 1908-1911 гг.

Теперь смотрим – 1908-ой год Седов работает на Каспии, как офицер-гидрограф, являясь помощником Ф.К. Дриженко. Фактически он работает там самостоятельно, как начальник партии. За это его и ценят.

В 1909-м Управлению требуется начальник партии на Колыму. Партия хоть и является составляющей частью Чукотской экспедиции, но, по сути, представляет собой автономное подразделение, причём которому чтобы добраться до побережья необходимо провести объём работ не меньший, чем на месте. Седова назначают по рекомендации Дриженко, так как сложно было найти более подходящего гидрографа – и специалиста в своём деле, и способного в качестве начальника преодолеть все путевые сложности и бытовые проблемы на месте.

Но работы на Каспии ещё не завершены, и они тоже имеют значение. Седов нужен Дриженко. Поэтому в 1910-м году Седова предварительно назначают начальником партии Отдельной съёмки Каспийского моря. «Хвост» этого назначения находится в архиве РГАВМФ [10]. Однако, как мы знаем, на Новой Земле срочно понадобился гидрограф, и вновь как начальник автономной партии. Задача на Новой Земле, как мы рассмотрели выше, носила геополитический характер, и была настолько ответственной, что Седова предпочли снять с уже назначенного каспийского направления и направить в Арктику. Но тут важно понимать, что работа Отдельной Съёмки за это время тоже никуда не делась, и Седова всё равно направили на Каспий, просто годом позже. Да, мы можем сказать, что его могли бы снять с этого направления и в 1911-м году тоже. Но с точки зрения начальства, которое ценило Седова именно как практика, и которое хотело закрыть работы на Каспии в текущем сезоне, назначение выглядело логичным. И судя по тому, что Седова после обработки результатов экспедиции повысили в чине и, затем, перевели во флот, его работу и на этот раз вполне себе оценили.

Компетенции Седова к 1912 году: выводы

Подводя итог, мы можем сделать несколько выводов.

1) Седов был честолюбив, амбициозен и отнюдь не равнодушен к своей карьере, причём карьере во всех смыслах – чин, должность, научное призвание и известность через газеты.

2) В Управлении чисто по-человечески его многие не любили. Но вместе с тем, у него имелись высокопоставленные друзья, которые его продвигали по карьерной лестнице. То есть система работала в двух направлениях: к нему действительно относились как к выскочке из низшего сословия – и это Седова раздражало; но одновременно его многие уважали и относились к нему благосклонно. В общем, всё как обычно в крупной корпорации.

3) Как специалиста Седова в Управлении ценили весьма высоко. Это относится даже к А.П. Вилькицкому, начальнику Управления.

Исходя из всего этого, посмотрев на компетенции Седова к 1912-му году – то есть к началу своего полюсного проекта, мы можем заключить, что он имел не меньше оснований для своего первого самостоятельного полярного цикла, чем все другие признанные полярники на своих ранних стадиях.

Ни один полярник не родился готовым арктическим организатором суперэкспедиций. Это всегда череда проб и ошибок. Роберт Пири провёл свой первый полярный цикл, трижды пытаясь штурмовать полюс. Он не добился за этот цикл ничего, кроме как едва не умер и потерял пальцы на ногах. Его здоровье оказалось жестоко подорвано. Нансен планировал экспедицию на «Фраме» после пересечения Гренландии, которое выглядело наивным и авантюрным. Норденшёльд, вписав своё имя в историю Арктики и став на целое поколение в буквальном смысле идолом после своего путешествия на «Веге», перед этим эпично провалил штурм полюса на оленях со Шпицбергена.

По совокупности морской, гидрографической, навигационной и административно-полевой подготовки Седов перед своим первым большим полярным циклом 1912–1914 гг. имел стартовую компетенцию выше, чем многие известные полярники перед их первыми крупными самостоятельными экспедициями.

И да - Седов имел более серьёзную стартовую компетенцию, чем обычно предполагает его позднейший образ авантюриста. В отличие от многих полярников, начинавших с большой идеи и затем нарабатывавших практику через ошибки, Седов пришёл к своему первому полярному циклу уже как состоявшийся гидрограф: с Колымой, Новой Землёй, Каспием, службой в ГГУ, наградами, научным признанием и опытом самостоятельного руководства трудными партиями. Его проблема заключалась отнюдь не в отсутствии компетенции. А в том, что он попытался перенести хорошо освоенную модель малоресурсной государственной гидрографии на экспедицию значительно более крупного и опасного масштаба.

Самое интересное – у него это почти получилось.

Источники:

1. Нагорный С. Г. Седов. — М.: Молодая гвардия, 1939. — 232 с. — (Жизнь замечательных людей: серия биографий; вып. 12 (156))
2. Седов Г. Я. Дневник (автобиография 1914 г.) // Путь в бессмертие / сост. Е. В. Пригоровский. — Донецк: ООО «Лебедь», 1999. — С. 15–30.
3. Фефилов П. Л. Георгий Седов на Дальнем Востоке. — Хабаровск: Книжное издательство, 1991. — 56 с.
4. Седов Г. Я. Экспедиция по исследованию губы Крестовой на Новой Земле в 1910 г. // Записки по гидрографии. — Пг.: Главное гидрографическое управление, 1919. — Т. II (XLIII). — С. 121–136.
5. Симакова Л. А. Воспоминания И. К. Вылко о В. А. Русанове из фондов Государственного архива Архангельской области // Труды Архангельского центра Русского географического общества: сборник научных статей. — Вып. 13. — Архангельск: КИРА, 2025. — С. 218–220.
6. Выписка из отчёта исполняющего должность начальника Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана капитана 2-го ранга Б. А. Вилькицкого о плавании экспедиции в 1913 г. // Вилькицкий Б. А. и гидрографическая экспедиция Северного Ледовитого океана в 1914–1915 гг.: сборник документов / под ред. В. Г. Смирнова. — М.: Кучково Поле Музеон, 2022. — 656 с. С. 123–132.
7. Корякин, В.С. Русанов — М.: Молодая гвардия, 2005. — 357 с. — (Жизнь замечательных людей: серия биографий).
8. Первая русская экспедиция къ сѣверному полюсу: сборникъ материаловъ. — [Б. м. : б. и.], 1912. – 28 с. (Небольшая агитационно-информационная брошюра, выпущенная в ходе кампании по организации экспедиции Г. Я. Седова. Представляет собой компиляцию газетных публикаций, отзывов и сообщений о проекте; выходные сведения об издателе, типографии и месте печати в просмотренном экземпляре отсутствуют).
9. Царское правительство и полярная экспедиция Г. Я. Седова / Сборник документов / ввод. ст. С. Нагорного; подгот. Варфоломеев; коммент. А. А. Шилова // Красный архив: исторический журнал. — 1938. — Т. 3 (88). — С. 16–75.
10. Российский государственный архив Военно-Морского Флота. Ф. 404. Оп. 1. Ед. хр. 608. Материалы о личном составе Отдельной съёмки Каспийского моря. Отношение ГМШ в ГГУ об отказе шт.-кап. Г. Я. Седову в выдаче содержания со дня назначения начальником партии Отдельной съёмки Каспийского моря. 12, 17 июля 1910 г. Л. 49.
11. Документы о работе ГЭСЛО в 1910-1913 // Вилькицкий Б.А. и гидрографическая экспедиция Северного ледовитого океана в 1914-1915 гг.: сборник документов., под ред. Смирнова В.Г. – М : Кучково Поле Музеон, 2022. – 656 с.

---

Поддержать проект

Сайт и исследовательские материалы находятся в свободном доступе. Если они оказались полезны, проект можно поддержать.

Поддержать проект →