В предыдущих главах мы рассматривали собак прежде всего как элемент полярной логистики. Сколько животных требуется для перевозки заданного груза, сколько корма необходимо каждой собаке, какой вес она способна тянуть и насколько далеко можно продвинуться, постепенно уменьшая число упряжек. При таком подходе собака превращается в биологический двигатель со своей мощностью, расходом топлива и сроком службы.
Однако для путешественника начала XX-го века задача выглядела сложнее. Собака существовала не только внутри расчёта нагрузки, но и внутри культуры. В Бельгии и Голландии собачья тяга, например, была частью повседневной экономики: собаки возили товары мелких торговцев и использовались как рабочие животные, а государство регулировало допустимые условия их эксплуатации. В Великобритании развитие пошло в другую сторону: хотя традиционно собаки, как тягловые животные, применялись там столетиями, в XIX-м веке использование собак в повозках было запрещено, причём одним из главных аргументов стала жестокость обращения с животными.
В полярной экспедиции противоречие с этикой встало куда острее. Собаке предстояло не просто работать. По мере продвижения партий ослабевших или ставших ненужными животных убивали, а их мясо использовали для кормления оставшихся собак — а иногда и людей. С технической точки зрения такая схема радикально увеличивала дальность похода. Но для общества, в котором собака уже воспринималась не только как рабочее животное, но и как индивидуальный спутник человека, это создавало моральную проблему. Именно с ней столкнулся, в частности, Роберт Скотт: он признавал эффективность расходуемой собачьей системы, но сомневался в допустимости достижения результата ценой заранее предусмотренного страдания и уничтожения животных. Большинство других полярников тоже так или иначе сталкивались с этой нравственной дилеммой. И переступить через неё могли не все.
Для разбора проекта Седова этот контекст нам тоже понадобится в дальнейшем. Мы видим, что к 1912-му году «собачий вопрос» стал одной из центральных проблем полюсной логистики. Однако подход к работе с собаками зависел ещё и от того, что конкретная культура и конкретный руководитель считали допустимым: можно ли расходовать собак как запас продовольствия, какое страдание оправдывается целью и где проходит граница между рабочим животным и товарищем человека.
Содержание
Собаки глазами полярников
Тягловые собаки в Европе
Почему Британия пошла другим путём
Скотт: эффективность против допустимости
Амундсен и обратная анахронизация
Ненужное страдание как проблема эпохи
Эффективность - не единственный критерий
Поддержать проект
Собаки глазами полярников
Обратимся к некоторым записям путешественников.
Фрэнсис Мак-Клинток, поиск экспедиции Джона Франклина, Канадский арктический архипелаг (M’Clintock F. L. The Voyage of the ‘Fox’ in the Arctic Seas: A Narrative of the Discovery of the Fate of Sir John Franklin and His Companions. — London: John Murray, 1859. — P. 320–321):
«Бедные собаки! Тяжела их жизнь в этих краях. Даже Петерсен, обычно добрый и человечный, по-видимому, считает, что они почти или вовсе ничего не чувствуют. Одна из его теорий состоит в том, что эскимосскую собаку можно без всякого вреда для неё бить по голове любым предметом, каким бы тяжёлым он ни был.
На днях один из нас упрекнул его за то, что он сломал рукоять кнута о голову собаки.
«Это сущие пустяки», — заверил он нас и рассказал, что один его знакомый в Гренландии бил своих собак по голове тяжёлым молотком. Конечно, они теряли сознание, но стоило положить их с открытыми пастями против ветра, как они вскоре приходили в себя, поднимались и бегали как ни в чём не бывало».
Оригинальный текст:
«Poor dogs! they have a hard life of it in these regions.
Even Petersen, who is generally kind and humane, seems to fancy they must have little or no feeling: one of his theories is, that you may knock an Esquimaux dog about the head with any article, however heavy, with perfect impunity to the brutes.
One of us upbraided him the other day because he broke his whip-handle over the head of a dog.
"That was nothing at all," he assured us: some friend of his in Greenland found he could beat his dogs over the head with a heavy hammer,—it stunned them certainly,—but by laying them with their mouths open to the wind, they soon revived, got up and ran about "all right."»
Фредерик Кук, Северный полюс (Cook F. A. My Attainment of the Pole: Being the Record of the Expedition That First Reached the Boreal Center, 1907–1909, with the Final Summary of the Polar Controversy. — New York: The Polar Publishing Co., 1911. — P. 343–344):
«Настало самое печальное событие за всю череду наших злоключений. Открытая вода простиралась до самого горизонта, дальнейшее движение на нартах стало невозможным, дичи было мало, боеприпасы почти закончились. Наша дальнейшая судьба зависела от брезентовой лодки.
Что нам было делать с верными собаками, пережившими все испытания? В маленькой лодке мы не могли взять их с собой. Остаться с ними означало погибнуть. Пришло время расстаться. Две собаки уже покинули нас, вернувшись к своим волчьим предкам. Остальным мы предоставили такую же свободу.
Одни нарты мы обрезали и поместили в полотняную лодку, которую пронесли до полюса и обратно. Наши спальные мешки и старую зимнюю одежду мы оставили собакам на съедение. Всё остальное по возможности тщательно упаковали в непромокаемые свёртки и погрузили в лодку.
С печалью в глазах мы покинули берег. Собаки выли, словно плачущие дети; мы слышали их даже тогда, когда отошли от берега на пять миль».
Оригинальный текст
«We now had the saddest incident of a long run of trouble. Open water ran the range of vision, sledges were no longer possible, game was scarce, our ammunition was nearly exhausted. Our future fate had to be worked out in a canvas boat. What were we to do with the faithful dog survivors? In the little boat they could not go with us. We could not stay with them and live. We must part. Two had already left us to join their wolf progenitors. We gave the others the same liberty.
One sledge was cut off and put into the canvas boat which we had carried to the Pole and back. Our sleeping-bags and old winter clothing were given as food to the dogs. All else was snugly packed in waterproof packages as well as possible, and placed in the boat. With sad eyes, we left the shore. The dogs howled like crying children; we still heard them when five miles off shore».
Эйнар Миккельсен, поиск документов и останков экспедиции Мюлиуса-Эриксена, Гренландия (Миккельсен Э. По следам жертв ледяной пустыни / Пер. с дат. А. и П. Ганзен. — Петроград: Издание А. Ф. Девриена, 1914. — С. 187, 275-276).
«Несчастные собаки! Им-то приходится хуже всего. Собачатина ценится невысоко, и тем не менее они тают от восторга, глядя, как мы сдираем шкуру и кромсаем на части их старого приятеля… Каждая собака получает свой паёк, и в данный момент они все слишком проголодались, чтобы брезговать собачатиной, но жрут, так сказать, безо всякого аппетита, только с голоду.
[…]
Должен сознаться, однако, что мы поджидаем момента, когда примемся за собачатину, отнюдь не с отвращением. Напротив, мы ждём не дождёмся этого, предвкушая возможность хоть разок поесть досыта.
В особенности радуется такой перспективе Иверсен, который поэтому беспрестанно щупает собак — не сбавили-ли, дескать, жирку? Я однажды и высказал недоумение относительно того, как можно распознать это снаружи, а Иверсен дал мне на собаках наглядный урок…
И с тех пор — нечего греха таить — мы ощупываем собак уже вдвоём, но кончается это всегда тем, что мы задумчиво качаем головами: даже учитель мой не в состоянии прощупать больше "жирка"».
Руаль Амундсен, Южный полюс (Amundsen R. Sydpolen: Den norske Sydpolsfærd med Fram 1910–1912. — Kristiania: Jacob Dybwads Forlag, 1912. — Andet bind. — S. 62.):
«Это было тяжело, но иначе было нельзя. Мы решили не останавливаться ни перед чем ради достижения нашей цели. Каждый должен был убить установленное число собственных собак.
Пеммикан в тот вечер сварился необычайно быстро, и, кажется, я мешал его с непривычным усердием. Раздался первый выстрел. Я не из нервных людей, но должен признаться, что вздрогнул. Затем выстрелы последовали один за другим. Их звук казался зловещим посреди огромной равнины. С каждым выстрелом погибал верный помощник.
[…]
В тот вечер в нашей палатке — в первый вечер на плато — не было того праздничного настроения, какое должно было бы царить. В воздухе чувствовались подавленность и печаль: мы успели так привязаться к своим собакам! Место назвали «Бойней». Мы собирались провести здесь два дня, отдыхая и питаясь собачьим мясом».
Оригинальный текст
«Det var haardt, men det maatte saa være. Vi var enige om intet at sky for at række vort maal. Enhver skulde dræpe sine egne i den utstrækning, det var blit bestemt.
Pemmikanen kokte merkelig hurtig den aften, og jeg tror jeg var særlig flittig til at røre i den. Der smaldt det første skud. Jeg er ikke nervøs, men skal medgi, at jeg kvak. Skud fulgte nu paa skud — uhyggelig lød det utover vidden. En tro tjener mistet livet for hvert.
[…]
Den feststemning, som skulde ha hersket i teltet den aften — den første paa plataaet — kom ikke. Der laa noget trykket, trist i luften; vi var blit saa glad i hundene vore. Stedet blev døpt „Slagteren“. Bestemmelsen var, at vi skulde stoppe her to dager for at hvile og spise „bikje“».
Тягловые собаки в Европе
Теперь мы посмотрим на использование собак в Европе в качестве тягловых животных. Для нас, в наше время, собаки, которые тянут груз, ассоциируются только с санными упряжками и снегом. В свою очередь, ещё сто лет назад для многих жителей Европы применение собак в качестве рабочего животного для перемещения груза совершенно не являлось чем-то необычным, причём независимо от времени года и вовсе даже не в северных странах.
Ниже приводится выдержка из доклада консула Х. Альберта Джонсона о европейских тягловых собаках, изданного Министерством торговли и труда США в 1909-м году: Johnson H. A. Dogs as Draft Animals // Diederich H. W., Johnson H. A. Police and Work Dogs in Europe. — Washington: Government Printing Office, 1909.
Общеизвестно, что в Бельгии и Голландии использование собак в качестве тягловых животных широко распространено и практикуется с давних времён.
Собаки почти повсеместно используются такими мелкими торговцами, как булочники, торговцы углём, овощами и фруктами и т. п., для доставки товаров своим многочисленным покупателям. В меньшей степени этих животных используют также представители многих других видов торговли и промышленные предприятия; в некоторых местах собаки тянут передвижные платформы, применяемые при ремонте контактной сети городских трамваев.
Руководствуясь гуманными соображениями, правительство установило правила, которые строго соблюдаются и в значительной мере предотвращают злоупотребления при использовании собак в качестве тягловых животных, а также обеспечивают гуманное и бережное обращение с ними. Ниже приводится перевод правил, действующих в этой провинции на основании королевского указа от 9 августа 1906 года и регулирующих использование собак в качестве тягловых животных:
1. Каждая собака, используемая как тягловое животное, должна быть запряжена в влекомую ею повозку таким образом, чтобы при остановке повозки животное могло свободно лечь и положить голову на землю, не принимая на себя веса повозки.
2. Если повозка, запряжённая собаками, останавливается на дороге во время дождя или снегопада, возница обязан накрыть собак соломенной циновкой или иным подходящим покрытием; в сильные холода животные должны быть постоянно укрыты попоной, а в дождливую погоду — снабжены непромокаемым покрытием.
3. Все собаки, используемые как тягловые животные, должны иметь высоту в холке не менее 50 см (около 20 дюймов), за исключением собак, запряжённых между оглоблями.
4. Запрещается: а) запрягать собак, которые вследствие слабости, болезни или увечья непригодны для использования в качестве тягловых животных, а также беременных сук, сук, кормящих щенков, и сук в период течки; б) перевозить людей в повозках, запряжённых собаками; в) запрягать одну или несколько собак совместно с животным другого вида; г) управлять повозкой, запряжённой собаками, лицу, находящемуся в состоянии опьянения; д) вести повозки, запряжённые собаками, за пределами дороги, за исключением ручных тележек, приводимых в движение также человеком; е) перегружать повозку, запряжённую собаками; повозка считается чрезмерно нагруженной, если для её перемещения животному приходится прилагать явно чрезмерные усилия; ж) тащить собаку за ошейник либо тянуть за ошейник с целью остановить животное; з) допускать к управлению повозкой, запряжённой собаками, детей младше 14 лет.
5. Если собака запряжена под кузовом ручной тележки, как это часто делается при её перемещении вручную, тележка должна иметь такую высоту, чтобы её корпус не касался спины животного.
6. При запряжке собак в оглобли должны соблюдаться следующие условия: а) высота собаки в холке должна составлять не менее 55 см (21,7 дюйма); б) повозка должна быть уравновешена таким образом, чтобы её вес не приходился на животное; в) повозка должна быть снабжена автоматически действующей опорой, позволяющей собаке лечь на землю, не принимая на себя веса повозки.
7. Каждая повозка должна быть снабжена ёмкостью для воды, чтобы животное можно было напоить при необходимости, а также намордником установленного правительством образца.
8. Нарушение любого из приведённых выше правил карается заключением на срок от одного до восьми дней и штрафом от 5 до 200 франков. При наличии смягчающих обстоятельств судья по своему усмотрению может уменьшить минимальный штраф в 5 франков, но не менее чем до 1 франка. В случае нарушения подпунктов «а», «в» или «е» пункта 4 уполномоченное должностное лицо вправе распорядиться немедленно распрячь животное.
9. Надзор за исполнением настоящих правил возлагается на чинов местной полиции, национальной жандармерии и дорожной службы.
По имеющимся данным (март 1909 г.), в настоящее время в этой провинции насчитывается около 5600 собак, используемых в качестве тягловых животных.
Как мы видим, интеграция тягловых собак в экономику отдельных стран была весьма плотной.
В результате, например, в Бельгии к началу XX-го века сложился определённый тип собак, предназначенный специально для тяги тяжёлых грузов по дорогам - высокие ноги (высота в холке 60-80 см), массивный корпус (вес порядка 45 кг), способность тянуть очень тяжёлый вес на небольшие расстояния (мощная спина и хорошо защищённые "жесткие" подушечки лап), спокойный характер. К началу 1960-х этот тип собак был исторически утрачен за отсутствием в них надобности: после восстановления Европы после Второй мировой войны тягловых собак повсеместно заменил моторный транспорт.
Однако другие страны отказались от собачьих повозок значительно раньше.
В Великобритании, например, использование собак в качестве тягловых животных было запрещено законодательно с 1 января 1855-го года.
Почему Британия пошла другим путём
Законопроект рассматривался в комитете Палаты лордов 4 и 10 июля 1854-го года. Обсуждался пункт, прямо запрещавший использование повозок, запряжённых собаками. Вопрос тягловых собак вызвал весьма оживлённую дискуссию между сторонниками и противниками запрета, что отражено в документах [Cruelty to Animals Bill // Hansard. House of Lords Debates. — 4 July 1854. — Vol. 134; Cruelty to Animals Bill // Hansard. House of Lords Debates. — 10 July 1854. — Vol. 134].
Что именно так раздражало британцев?
Самый сильный аргумент был зоозащитный. В парламентских дебатах сторонники запрета утверждали, что собак регулярно перегружали, плохо поили, гнали на большие расстояния по твёрдым макадамовым дорогам1, а их лапы для этого плохо приспособлены. Сторонники запрета ссылались, в частности, на мнение известного анатома и специалиста по строению животных Ричарда Оуэна (англ. Richard Owen), указывавшего на особенности строения собачьей лапы и её плохую приспособленность к длительному движению с грузом по жёсткому дорожному покрытию. Это принципиально отличалось, по его мнению, от работы ездовых собак на снегу.
Комментарий 1
Макадамовы дороги – дороги, построенные по системе шотландского инженера Джона Лаудона Макадама, получившие широкое распространение в Европе в первой половине XIX-го века. Смысл конструкции был довольно простой: вместо крупных камней и сложного мощения дорогу делали из нескольких слоёв мелкого щебня примерно одинакового размера, тщательно распределённого и уплотнённого катками. Сверху добавляли более мелкий материал. Получалась сравнительно ровная, прочная и хорошо дренируемая поверхность.
Для человека или лошади такая дорога была большим прогрессом, но для собаки при длительной тяге была болезненной: поверхность оставалась жёсткой и абразивной, с острыми гранями щебня. Поэтому когда в британских дебатах говорили, что лапы собак страдают на «macadamized roads», речь шла именно о длительном движении по плотному щебёночному покрытию.
Свидетельства о злоупотреблениях были весьма жёсткими. В тех же дебатах утверждалось о собаках, которых гнали по дороге десятки миль - до повреждения лап, буквально оставляя кровавый след. При этом собака стоила намного дешевле пони или осла, и сторонники запрета утверждали, что дешёвое животное хозяин экономически меньше заинтересован беречь.
Тема с жестоким обращением была очень острой, и, в частности, это видно из английского справочника «The Dog» [Youatt W. The Dog. — London: Charles Knight and Co., 1845]. Автор пишет, что не возражает против использования собаки как тяглового животного, приводя Голландию и северные страны как нормальные примеры, — но возражает против сложившейся английской практики: полуголодные собаки, тяжёлые грузы и дурное обращение. Фактически он предлагает не запрет, а регулирование по образцу лошадиной тяги.
Второй фактор — собачьи тележки считались дорожной проблемой.
Это было особенно важно в Англии с её плотным конным движением. В парламенте прямо утверждали, что низкие собачьи повозки пугают лошадей, создают помехи и становятся причиной аварий. Именно поэтому один из защитников запрета характеризовал их одновременно как «nuisance and danger» — помеху и опасность.
Противники вполне резонно замечали: лошадь может испугаться и ручной тележки, и птицы, и чего угодно; а следовательно, это слабое основание для полного запрета. То есть даже тогда аргумент был спорным.
Третий фактор — бешенство.
В 1830–1850-е годы существовало мнение, что изнурительная эксплуатация тягловых собак способствует распространению среди них бешенства. В 1854-м году сторонники запрета ссылались на свидетельства ветеринаров ещё 1838-го года, связывавших распространённость бешенства с использованием собак в повозках. Однако оппоненты уже тогда указывали, что доказательная база слабая.
То есть бешенство было одним из реальных мотивов законодательства, но медицинская причинная связь «работает в тележке - заболевает бешенством» была ошибочной. Современники пока ещё плохо понимали эпидемиологию заболевания.
И, наконец, четвёртый фактор — классовый.
Он хорошо виден именно в парламентских прениях.
Собачья тяга в Британии была в значительной степени транспортом людей с небольшими средствами: мелких торговцев, разносчиков, перевозчиков. Лошадь или пони стоили существенно дороже, тогда как крупная собака позволяла возить товар с гораздо меньшими расходами. Поэтому запрет собачьих повозок объективно бил прежде всего по этой социальной группе.
Это прямо проговаривали противники запрета в парламенте: согласно их аргументации, богатому человеку оставляют возможность пользоваться лошадью, а бедняку запрещают дешёвую тягловую силу. То есть они сами воспринимали меру как имеющую выраженное классовое последствие.
Одновременно в речах сторонников запрета встречается представление о владельцах собачьих повозок как о грубых, неблагонадёжных людях, склонных плохо обращаться с животными. Это выглядело, как характерное для XIX-го века отношение элит к низшим сословиям.
Почему в Бельгии получилось иначе?
В Бельгии и Голландии собачья тяга была массовой и глубоко встроенной в экономику – чего не имелось в Британской империи. Поэтому в Бельгии разрешили проблему регулированием эксплуатации, а в Британии — постепенно запретом самой практики.
Это хорошо объясняет, почему полярник Уэллман в 1894-м году спокойно отправился именно в Льеж за тягловыми собаками: там это было не экзотикой, а крепко сложившейся частью транспортной экономики.
Вернёмся обратно к британцам: основополагающим аргументом для запрещения тягловых собак послужила именно жестокость обращения с ними. То есть мы говорим о том, что в Британии – империи, создавшей парадигму Pax Britannica и бывшей на тот момент, безусловно самой развитой державой в мире, сформировалась следующая норма: причинять животному страдание ради человеческого удобства не допустимо автоматически — это требует оправдания.
Скотт: эффективность против допустимости
Отсюда у нас возникает интересный вопрос, в контексте экспедиции Скотта – а насколько эта норма затем перешла в британскую полярную культуру?
Связь здесь гораздо теснее, чем может показаться. Другой момент, что она не прямая – дескать провели закон о запрете собачьих повозок и Скотт несколько десятилетий спустя отказался от собак. Конечно, нет. Скорее, запрет повозок и позиция Скотта — два проявления одной развивавшейся культурной установки.
Один из исследователей, Карл Мюррей (англ. Carl Murray), специально помещает рассуждения Скотта о собаках в контекст британского движения против жестокости к животным в XIX-м веке2. Он напоминает о запрете собачьих повозок в лондонском полицейском округе в 1839-м году, о последующем расширении законодательства и о борьбе вокруг вивисекции. Освещение фактов вивисекции экспериментальных животных вызвало общественный резонанс, в результате чего в 1876-м году парламентом был принят Акт в защиту экспериментальных животных. Акт вводил обязательное использование анестезии в ходе экспериментов и лицензирование лабораторий.
Мюррей так же обращает внимание, что Скотт в 1905-м году формулирует собственный принцип обращения с экспедиционными животными практически в том же этическом языке: «избегать ненужной боли» (avoidance of unnecessary pain).
Комментарий 2
Murray C. The Use and Abuse of Dogs on Scott's and Amundsen's South Pole Expeditions // Polar Record. — 2008. — Vol. 44, No. 4. — P. 303–310. — DOI: 10.1017/S0032247408007493.
Это происходило на фоне начавшегося в 1903-м году в Британии политического скандала, известного как «Дело о коричневой собаке». Он длился с 1903-го по 1910-ый год, сопровождался массовыми беспорядками и стычками протестующих с полицией. Скандал начался с обвинения известного физиолога Уильяма Бейлисса (англ. Sir William Maddock Bayliss) в том, что он в присутствии 60 студентов-медиков произвёл незаконную вивисекцию на коричневом терьере. По словам Бейлисса собака была анестезирована, по словам активистов – в сознании. Позже выяснилось, что Бейлисс, хотя и имел лицензию, но использовал эту собаку для своих экспериментов неоднократно – что запрещалось законом. Закон же, в свою очередь, гласил: одно животное – один эксперимент, и мучить его бесконечно нельзя. Дело приобрело широкий общественный резонанс и публично освещалось. При этом, так как мир всё же был Pax Britannica, то это выплёскивалось и на газетные страницы других стран, влияя на позицию общественности.
Иными словами, Скотт рос и формировался в обществе, где вопрос «имеем ли мы право заставлять животное страдать ради своей цели?» уже около столетия обсуждался публично и юридически.
И во время первой же экспедиции Скотта это перестало быть отвлечённой этикой. В течение южного похода 1902–1903 гг. собаки постепенно слабели. Их приходилось принуждать к работе, больных и истощённых животных убивали, а их мясом кормили остальных собак. В итоге собачья партия была полностью потеряна. Эдвард Уилсон назвал происходившее «soul sickening» — буквально чем-то вроде «тошнотворного для души», нравственно мучительного. Мюррей подчёркивает, что этот опыт очень сильно подействовал и на Скотта.
То есть Скотт не сидел в Лондоне и абстрактно рассуждал, дескать собак жалко и поэтому пусть лучше тянут люди. Он сам уже прошёл через систему расходования собак. Он видел практически тот же логистический принцип, который впоследствии блестяще реализует Амундсен:
собака работает → слабеет → её убивают → она превращается в корм → оставшиеся собаки идут дальше.
После возвращения Скотт разбирает эту систему совершенно рационально. Он вовсе не отрицает её эффективность. Напротив, он прямо признаёт, что утверждать, будто бы собаки не увеличивают радиус действия, — абсурдно. Если собак расходовать, то математическое преимущество собачьей упряжки перед человеком становится огромным.3
Комментарий 3
Размышления Скотта приведены по [Scott R. F. The Voyage of the ‘Discovery’. — London: Smith, Elder & Co., 1905. — Vol. I. — P. 340–344].
И вот после этого начинается моральное возражение.
Скотт пишет о невозможности спокойно относиться к уничтожению животных, обладающих индивидуальностью, привязанностью и способных стать для человека «friends and companions» — друзьями и товарищами. Но сразу же поправляет самого себя: чрезмерная сентиментальность тоже нелогична: люди без колебаний убивают овец, и нельзя просто объявить жизнь собаки священной. Поэтому его конечный критерий — не запрет убийства животного, как такового, а оправданность причиняемого ему страдания.
Это очень викторианская конструкция. Не современное «права животных», нет, а: «использовать животное можно; убивать животное тоже можно; но ненужное страдание требует морального оправдания».
И это практически тот же язык, который мы видим выше в британском законодательстве.
Имелся, впрочем, и ещё один фактор, который делал использование собак проблемой.
Элизабет Лин (англ. Elizabeth Leane) в статье о Дугласе Моусоне (англ. Douglas Mawson)4 обращает внимание, что в западной культуре собака к этому времени занимала противоречивую позицию: одновременно рабочее животное и квазичлен человеческого сообщества. Поэтому существовал особенно сильный пищевой запрет именно на собак. Для поздневикторианской Британии употребление собачьего мяса могло служить буквально маркером границы между «цивилизацией» и «варварством».
Комментарий 4
Leane E., Tiffin H. Dogs, Meat and Douglas Mawson // Australian Humanities Review. — 2011. — Issue 51. — P. 194–195.
Речь идёт о Австралийской антарктической экспедиции 1911—1914 годов (англ. Australasian Antarctic Expedition, AAE). Экспедиция представляла собой комплексное исследование полярного континента под руководством геолога Дугласа Моусона.
Лин ссылается в суждениях на Harriet Ritvo, The Platypus and the Mermaid and Other Figments of the Classifying Imagination, p. 208; и тот же нарратив повторяется в Harriet Ritvo, The Roast Beef of Old England. В свою очередь Ритво опирается на обширный массив английских материалов второй половины XIX-го века. Поэтому суждение в статье Лин отнюдь не какое-то единичное современное переосмысление, а действительно являлось нарративом английской культуры тех лет.
Вот почему необходимо различать три вещи:
а) заставить собаку работать;
б) убить собаку;
в) убить знакомую рабочую собаку, чтобы её съели люди или другие собаки.
Для британца 1900-го года - это вовсе не одна и та же моральная категория.
Скотт спокойно использует пони как расходный транспорт. Во второй экспедиции пони изначально предполагалось убивать по мере продвижения, и их мясо в дальнейшем использовать как пищу. Никакой сопоставимой нравственной драмы вокруг самой идеи съесть лошадь у него нет. Но собака обладает именем, характером, вступает с человеком в личные отношения — и после нескольких месяцев совместной работы превращать её в кусок мяса психологически намного труднее. Именно эту асимметрию и отмечает современная литература об экспедициях Скотта и Моусона.
Это помогает понять Скотта значительно лучше, чем карикатура «англичанин был слишком сентиментален».
А затем сюда накладывается старая добрая британская традиция man-hauling.
Но здесь нельзя совершить обратную ошибку и вывести британскую ручную тягу только из защиты животных.
Британская военно-морская традиция man-hauling сложилась прежде всего как собственная техническая культура полярных путешествий. У британцев имелся огромный опыт пеших санных партий – и, главное, он был успешен. Они плохо владели техникой управления северными собаками, зато человеческая тяга была организационно понятна морскому офицеру: матросы, дисциплина, фиксированные рационы, никакой необходимости осваивать чужую систему обращения с животными.
К концу XIX-го века эта практика приобрела ещё и моральный престиж. Особенно здесь важен Клементс Маркем (англ. Clements Robert Markham): ветеран арктических экспедиций, наставник Скотта и яростный сторонник man-hauling. В его представлении группа людей, которая собственным физическим трудом преодолевает пространство, совершает нечто более высокое, чем путешественник, использующий собак.
И здесь две независимо возникшие идеи идеально сцепились друг с другом:
добровольное страдание человека → доблесть, мужество, самопреодоление
принудительное страдание зависимого от человека животного → нравственно сомнительная необходимость
Вот эта конструкция чрезвычайно важна.
Человек сам выбирает страдание ради великой цели. Собака такого выбора сделать не может. Поэтому человек, падающий в лямках саней от истощения, мог быть превращён британской культурой в героя. А собака, которую избивают, пока она не упадёт, после чего пристреливают и скармливают её товарищам, даёт совершенно другую картинку.
Скотт даже использует характерное выражение «sordid necessity» — «грязная, низменная необходимость»: не потому, что использование собак технически неэффективно, а потому что достижение дальности достигается ценой боли и смерти твоих «младших товарищей», при этом лишённых выбора.
Но Скотта нельзя превращать в противника собак.
Это принципиальная оговорка.
Скотт не отказался от собачьей тяги. В экспедиции Terra Nova были собаки, ими активно пользовались, и первоначальный проект полюсного похода предусматривал их значительно более серьёзное участие. Исследование Билла Алпа показывает, что ещё в феврале 1911-го года Скотт предполагал использовать собак в походе к полюсу5. Переход к плану без собак на заключительной части оформился только весной 1911-го года после неудач первой поездки для закладки депо — потерь пони, проблем с кормлением животных и происшествия с собачьими упряжками в трещине.
Комментарий 5
Alp B. Captain Scott changed his mind: The dogs shall not go to the South Pole // Polar Record. 2021. Vol. 57. e26. DOI: 10.1017/S0032247421000164.
Билл Алп – независимый исследователь из Новой Зеландии, и он почти полностью сосредоточен на экспедиции Terra Nova. Фактически, он годами копает именно внутреннюю механику экспедиции Скотта: дневники, инструкции, транспортные планы, снабжение, собаки, моторные сани, решения отдельных участников и последующая историография. Его интересно читать, и в том числе он уделяет время анализу редакторских правок оригинальных экспедиционных записей, что позволяет значительно лучше понять именно первоначальный контекст решений и событий.
Поэтому формула «Скотт не использовал собак из гуманности» всё же исторически неверна. Зато позиция «Скотт не хотел строить экспедиционную логистику на преднамеренном расходовании собак, как это делали Нансен и затем Амундсен» — хорошо подтверждается материалами.
Но и здесь следует понимать, что это был лишь один из факторов, наряду с опытом первой экспедиции Скотта Discovery, опытом экспедиции Шеклтона Nimrod, влиянием Маркема, британской санной традицией, недостатком навыка работы с собаками и конкретными логистическими обстоятельствами 1911-го года.
Амундсен и обратная анахронизация
Амундсен на этом фоне становится намного интереснее.
Современная популярная схема в буквальном смысле морально переворачивает ситуацию: Амундсен — рациональный профессионал; Скотт — сентиментальный идиот.
Мюррей как раз написал свою статью против этого упрощения. У Амундсена была великолепная собачья логистика, но она действительно предполагала расход собак. Часть животных заранее предназначалась к уничтожению: они должны были кормить оставшихся собак и людей по мере уменьшения транспортной потребности. При этом сами норвежцы были привязаны к своим животным: функциональная жестокость не означала отсутствия эмоциональной связи.
И Мюррей специально обращает внимание на то, что при современном восхищении эффективностью Амундсена из рассказа часто выпадает страдание его собак. То есть мы сегодня совершаем ровно обратную анахронизацию: оцениваем полярную логистику почти исключительно по KPI — скорость, масса груза, пройдённое расстояние, результат — и объявляем нравственное ограничение технической ошибкой.
Для Скотта, в свою очередь, эти были два разных вопроса:
- Что эффективнее?
- Что допустимо делать ради этой эффективности?
По первому вопросу он прекрасно понимал преимущество расходуемой собачьей системы. По второму — испытывал серьёзные сомнения.
Это выглядит нормальным продуктом поздневикторианской британской нравственной культуры. И ещё раз напомним: Британия в тот момент являлась наиболее развитой державой мира в любом отношении, и в буквальном смысле считала себя носителем цивилизации.
Ещё один немаловажный момент: XIX-ый век считается в культурном отношении взлётом гуманизма6. Если быть более правильным, то это даже не гуманизм, как таковой, а постепенная институционализация идеи ненужного страдания.
Комментарий 6
С точки зрения культурных и политических событий обычно XIX-ый век считают до 1914-го года, т.е. до начала Первой мировой войны.
1914-ый год в принципе делит историю человеческой цивилизации на «до» и «после».
XIX-ый век при этом тоже значительно отличается от предыдущих, но всё же сохраняет основу мировой конструкции: империи как территориальные структуры и монархии, как способ управления ими. Эта конструкция к тому времени насчитывает тысячи лет человеческой истории.
С середины XIX-го века всё больше возникает идея, что даже там, где насилие считается законным и необходимым, существуют формы страдания, которые не нужны для достижения цели и потому недопустимы.
Ненужное страдание как проблема эпохи
Очень интересно, что почти тем же языком развивается право войны: 1864 — первая Женевская конвенция о раненых; 1868 — Санкт-Петербургская декларация, ограничивающая некоторые виды боеприпасов именно исходя из идеи ненужного страдания; Брюссельская конференция 1874-го года, а также Гаагские конференции 1899-го и 1907-го гг. — попытка кодифицировать средства и методы ведения войны. Международный Красный Крест прямо ведёт от этих документов генеалогию современного международного гуманитарного права.
Здесь возникает любопытная параллель:
война разрешена → ненужное страдание запрещается
эксплуатация животного разрешена → ненужное страдание запрещается
Это не означает общего происхождения конкретных законов. Но они принадлежат одной интеллектуальной эпохе, в которой страдание начинает восприниматься как самостоятельная моральная проблема, которую следует измерять, оправдывать и минимизировать.
Тем не менее, и это важно: универсализм гуманитарной мысли сочетался с жёсткой расовой и «цивилизационной» иерархией. Современная историография показывает, что международное право XIX-го века одновременно создавало универсальные категории гуманности и поддерживало различие между «цивилизованными» державами и колониальными обществами, и равенство здесь оставалось фикцией.
Поэтому правильнее утверждать, что гуманитаризация происходила, но область тех, на кого в полной мере распространялась гуманность, оставалась ограниченной и иерархичной.
Это, кстати, отлично объясняет кажущуюся нам сегодня шизофрению эпохи: один и тот же человек мог искренне возмущаться избитой собакой или запрещённой пулей и одновременно считать колониальную войну с показательным истреблением местного населения совершенно нормальным устройством мира.
1914-ый год, в свою очередь, разрушил иллюзию, что постепенная гуманитаризация автоматически делает европейскую цивилизацию менее насильственной. Первая мировая показала, что высокоразвитая система гуманитарных норм прекрасно сосуществует с промышленным массовым убийством. Сами нормы, правда, не исчезли: именно опыт мировой войны затем вызвал дальнейшее расширение международного гуманитарного права.
Эффективность - не единственный критерий
Что же касается собак, то из всего этого мы получаем полезный методологический вывод:
Нельзя сравнивать Нансена, Амундсена, Скотта, Уэллмана, Джексона и других только лишь по шкале «кто выбрал наиболее эффективную тягу для саней». Выбор транспорта находился ещё и внутри культуры: что считается допустимым расходным ресурсом, кто считается товарищем, какое страдание выглядит героическим, какое — жестоким, и какие способы обращения с животными вообще способен психологически принять человек данной страны и эпохи.
Поддержать проект
Сайт и исследовательские материалы находятся в свободном доступе. Если они оказались полезны, проект можно поддержать.