Почти как рысь. Часть 2 (фантастика)

Читать первую часть

Возможно читателю может показаться, что много насилия. Мне трудно об этом судить, специально я к этому не стремился. Главный герой поражён безумием, ненавистью к окружающему миру. Человек, у которого есть лишь походы и немногочисленные друзья. Его трудно винить в его мыслях и действиях, учитывая неприятности в семье, на работе, с соседями и вообще с средой окружения. На мой взгляд, ему просто не везёт, а его эмоции - лишь ответная реакция на такое же безумие мира, которое видят в нём.

Если первая часть далека от фэнтези, кроме фантастического невезения при срыве на восхождении, то вторая часть является уже чисто фэнтезийной. Разбитый и больной, мой персонаж всего лишь пытается выжить, но его состояние постепенно усугубляется, как физическое, так и психическое. Никаких подарков судьбы, только жестокая реалия, в которой главный герой отнюдь не строит иллюзий.

Многое взято из реальной жизни: сны, мысли, рассуждения, действия, травмы и тому подобное. Выдуманным является только место действия, место того ужаса, где в повествовании оказывается главный герой. Всё остальное действительно имело место быть.

Почти как рысь.

Книга 1. Часть 2. Выживание.

…Здесь замечтавшиеся души

Блуждают между древних плит,

Нашедший вход здесь вечно ищет выход,

Лабиринт.

Geval, «Лабиринт».


Глава 1.

Сознание пришло в виде острой боли и какого-то непонятного и неприятного звука. Спустя несколько секунд я понял, что звук смутно знаком, но мысли в голове ворочались слишком уж медленно, чтобы можно было точно определить его природу. Даже сам по себе мыслительный процесс причинял терзающую боль. Думать и напрягать извилины не хотелось и казалось мучительной пыткой. Непонятный же звук вновь и вновь повторялся. Совсем рядом, протяжный и долгий, резавший мою раскалывающуюся голову, будто бензопила. Нечеловеческий стон прокатывался через тело и уши, словно рядом кто-то страдал, кто-то живой. Пока ещё живой. Он стихал и начинался вновь, а я всё слушал и слушал, пытаясь сквозь боль понять, что это. Спустя вечность стон иссяк.

Наверное, истязаемое существо умерло, подумал я.

Что это? И что со мной?

Я попытался пошевелиться, но боль сразу же нанизала меня, как на длинное ржавое копьё. Я закричал. Нет, показалось, что закричал. На самом деле, издал лишь тихий всхлип. Даже хрип. Во рту и горле слишком пересохло. Видимо, я лежал здесь уже длительное время.

Может, в конце концов, стоит открыть глаза и посмотреть, где я?

Оказывается, я лежал на спине. Точнее на своём штурмовом рюкзаке, лицом обращённым в небо. Надо мною как раз проплывала большая туча. Она была похожа на ППС-ника, с занесённым для удара демократизатором – резиновой дубинкой. Тучный и неповоротливый, служитель порядка пыжился в свинцовой натуге огреть нарушителя – другую тучу, удирающую куда-то за пределы видимости. Я некоторое время наблюдал за погоней, пока тучи не скрылись из поля зрения в каком-то одном им известном направлении.

Внезапно я почувствовал, что сильно замёрз. Холод уже почти заглушил боль, разойдясь по телу всеохватывающим потоком и выйдя на первый план в моих и так несладких ощущениях. Надо было срочно вспоминать, что произошло и каким-то образом приводить себя в порядок. Как-нибудь.

Подёрнутая дымкой, память услужливо подкинула ощущение нарастающего скольжения и падения с замёрзшего в горах водопада. Меня передёрнуло от этого воспоминания, вызвав новую волну боли, проступившей ради этого случая через холод, кольцом сдавливающим тело в своих объятиях.

Кенгу и Шем. Мы вместе пошли в горы и там проходили ледовый маршрут, на котором я и сорвался. А до этого были собаки. И что-то ещё там тоже было, да только никак не получается вспомнить, что именно.

А что совсем непонятно, так это то, что гор вокруг не видно. Никаких. И даже ничего похожего на горы. Я осторожно повернул голову из стороны в сторону. Гор не было. Я видел лишь чахлые деревья и серую землю. За кривыми стволами виднелись просветы, как будто там было открытое пространство.

Может, я чего-то не помню?

Судя по тому, как мне холодно, я упал на землю не только что. Шем и Кенгу должны были спуститься с водопада вниз, и помочь. Может, до сих пор спускаются? Да нет, откуда спускаться, если никакого водопада здесь нет? Скорее всего, я действительно чего-то не помню. Или, пока я лежал без сознания, меня спустили в низовья реки, в лес. Впрочем, почему тогда на спине остался рюкзак?

Я начал шевелить руками. Возникло ощущение, как будто меня сверху за ниточки дёргал пьяный марионеточник – настолько неуклюжими получались движения. Но, тем не менее, мои передние лапы работали. Работали – в смысле не имели переломов. А так-то, не очень они и работали. Левая ещё куда ни шло, но на правой сильно повело связки, в плече и на запястье. Скорее всего, это произошло в момент, когда меня сдёрнуло с ледорубов.

Теперь ноги. В коленях сгибаются, переломов тоже, кажется, нет. Боковая часть бёдер сильно болела, но, надеюсь, это только ушиб.

Теперь попробуем сесть.

Опираясь руками в землю, я попытался встать, но получилось лишь немного согнуться. Как только я начинал принимать сидячее положение, меня тут же пронзала острая боль внизу.

Что-то с тазом.

Мда…

Я медленно перевернулся на живот, а затем попробовал подняться на колени. Конечно, никакого результата это не принесло, кроме нового пароксизма боли.

Меня тут же вырвало на землю. Плохо, что тут говорить. Я немного отполз от лужи блевотины, и на некоторое время уткнулся головой в лапы, пережидая приступ накатившей слабости. Затем, сквозь слёзы на лице, которые вызвали мои телодвижения, оглянулся по сторонам.

Ландшафт удручал.

Мир вокруг был серым и бедным. Невысокие и тонкие лиственницы не только не разбавляли серость, а, казалось, наоборот подчёркивали её изломанными ветвями без иголок, больше напоминающими мёртвые и засушенные руки. Почва тоже была серой и твёрдой, ещё не оттаявшей и не познавшей тепла. Камней на ней я не видел, лишь местами сохранился тонкий слой грязного снега.

Травы не было. Никакой. Я имею в виду, прошлогодней, конечно. Для свежей ещё точно рано, но отсутствие любого покрова, хоть ржавой перезимовавшей травы, хоть мха, сразу бросалось в глаза. Пожалуй, именно их отсутствие и делало местность такой мёртвой.

Всё же кое-что на земле было разбросано. Остатки моего снаряжения. Почему-то они смотрелись здесь столь же чужеродно, как будто упавшие с пролетавшего мимо космического корабля инопланетян. Впрочем, как ещё могли смотреться альпинистские ледоруб и кошки в этой плоской и совсем не горной местности? Кроме них я заметил ещё парочку карабинов, видимо, оторвавшихся от подвесов на страховочной системе.

Меня затрясло. Холод и боль, дикая усталость организма, который пытался бороться с повреждениями. Я чувствовал себя сильно ослабевшим, и мне было очень больно. В голове всё плыло. Может, это всё предсмертный бред? Что, если при падении я сильно разбил голову и сейчас смотрю на мир уже не своим зрением – глаза остались где-нибудь в виде слизи на камнях – а просто горячечное воображение, уже больное, сразу перекидывает эти видения в погибающий мозг? И там, на голубом льду северных гор, я лежу и меня бьёт крупная дрожь, агония, а хлопочущие рядом Шем и Кенгу не знают, что со мной делать? Другого объяснения я не видел.

Хотелось уткнуться мордой в холодную землю и потеряться, забыться, раствориться в облаке боли и страха. Страха смерти. Вот она, пришла. Костлявая? Не знаю. Возможно, когда в следующий раз я подниму голову, то увижу её. Молча ли она заберёт меня с собой? Или бесплотным, лишённым всех красок голосом, потребует встать и последовать за ней? Почему-то мне показалось, что если таковая ситуация и случиться, то она злорадно хихикнет и довольно скажет, что я наконец-то допрыгался. Точнее, долазился. Ведь уже падал со скал, терялся в тайге и горах, меня смывало горным потоком, я пережил несколько стихийных бедствий в городах, бился на машинах. Сколько можно? Слишком долго я ускользал от неё.

Я заплакал и поднял голову, ожидая увидеть хоть кого-то похожего на старуху с косой. Но впереди никого не было. Я повертел головой по сторонам. Вокруг был всё тот же серый пейзаж. Ничего не изменилось. Совершенно.

Слабость накатывалась волнами гигантского прилива, и каждая волна была выше и сильнее предыдущей, угрожая поглотить целиком. Мне необходимо было отлежаться, хотя бы совсем немного. Только не здесь, не на холодной земле. К тому же, если поднимется ветер, я просто вымерзну, и тогда уж точно смерть придёт и заберёт меня. Мне требовалось хоть какое-то укрытие. Впрочем, я согласен был и просто на лежанку.

Я пополз по кругу, вокруг того места, где очнулся. Каждый раз, меняя направление, я надолго останавливался, вглядываясь в пространство между деревьями, пытаясь найти в нём хоть какую-нибудь зацепку, предмет или ориентир. Если ничего не найду, поползу, куда глаза глядят. Но, когда я уже заканчивал круг, мне показалось, что среди деревьев я вижу какое-то тёмное пятно, как будто бы там находился какой-то большой предмет. Может, там есть какая-нибудь избушка?

Я пополз в сторону пятна. На удивление, ползти получалось довольно бодро. Вероятно, травма таза оказалась не слишком тяжёлой, так что двигался я быстрее черепахи. Скорее, как ящерица. Рысь с подбитыми лапами – подумал я про себя.

Страховочная система откровенно мешала ползти, цепляясь за выступы замёрзшей земли. Я не хотел тратить время на то, чтобы её снять, так как считал, что в моём нынешнем положении быстро этого сделать не получится. К счастью, травмы позволяли ползти не плашмя, елозя всей поверхностью тела, а передвигаться немного приподнимая зад и используя колени. Хорошо, что здесь не обо что было разодрать одежду.

Приблизившись к пятну поближе, я был вынужден констатировать, что это огромный валун. Размером с небольшой дом. Откуда он взялся здесь, в этой плоской и бедной местности, для меня было загадкой. Лежал он здесь очень давно, судя по тому, как врос в землю. Хотя, быть может, внизу, под слоем почвы, скальное основание, а камень как бы растёт из него? Остальные, более мягкие породы, за миллионы лет уже разрушило и выветрило, остался лишь этот исполин, неподвластный времени. Кто знает?

Я подполз к камню вплотную. Он возвышался надо мною на добрые несколько метров. Стена была плоской и шершавой, но без выступов и зацепов. Впрочем, наверх я всё равно не собирался. Под моим телом хрустела прошлогодняя листва, и это наполнило меня надеждой, сразу приподняв настроение. Листвы было немного, она лежала на земле тонким слоем, опавшая рыжим покрывалом с небольших, редких кустарников, растущих рядом с камнем. Как минимум, на лежанку здесь можно себе наскрести.

Я решил оползти камень со всех сторон. Миновав два поворота, я увидел, что с другой стороны камень весь испещрён трещинами и уже не представляет собой такой вертикальной стены, как с других краёв. Вокруг тут и там лежали камни, большие и маленькие, части разрушающегося каменного гиганта, одиноко возвышающегося в этом лесу, словно древний охранник. Скала изобиловала выступами и вмятинами, которые словно морщины старости покрывали её целиком, снизу и доверху. В одном месте стены, у земли, нависал большой каменный карниз. Подползя к нему поближе, я обнаружил под ним углубление в скале. Не пещерку, нет, скорее нишу. Она была полностью защищена сверху карнизом и утопала в скалу примерно на метр. Длина ниши при этом составляла около двух метров, и это было как раз то, что мне нужно.

На всякий случай осмотрев следующую сторону камня, и не найдя там ничего более подходящего, я вернулся обратно, чтобы обустроить себе укрытие.

В нишу ветром уже намело некоторое количество листьев, мне оставалось только сгрести ещё немного листвы вокруг и запихнуть эту кучу в углубление. Подумав, я пододвинул к нише полтора десятка не крупных камней, таких, какие смог сдвинуть. Из них я сложил стенку высотой примерно тридцать сантиметров, что как раз составляло половину высоты от земли до карниза. Эта простая работа вымотала меня окончательно, а каждое движение вызывало резкую боль во всём теле. Достаточно. Пора было осваивать своё рысье логово.

Я поглядел на часы – они показывали 18:40. Кажется, время на них сбилось. В это время солнце должно уже прятаться за кровожадный горизонт, а на землю опускаться холодный воздух. Здесь же, хотя солнце и явно сместилось по небосклону, до вечера было далековато. Скорее всего, у меня проблемы с часами – я не раз видел, как после падения техника переставала нормально работать. Потом откалибрую по солнцу, это не проблема. С трудом сняв штурмовой рюкзак, с которым я лез по замёрзшему водопаду – когда это было? – я вполз в нишу через узкий проход, оставленный в сложенной стенке, заткнул его рюкзаком, перевернулся на спину, согнул ноги в коленях и отдался кошмару болезненного сна.

Глава 2

- Папа, станция готова!

- Отлично! – крикнул я. – Сейчас залезу к тебе, и мы передохнём!

Я с помощью жумара поднялся по верёвке вверх, по пути снимая точки страховки, отмечая, что мой сын куда основательнее и аккуратнее меня. К организации точек придраться просто невозможно. Всё выполнено настолько идеально, насколько это вообще возможно сделать на вертикальной скальной стене у границы с бездонным небом.

Потёртые, покрытые царапинами, френды и закладки послушно снимаются с трещин опытными пальцами даже без вмешательства мышления, просто на чистом автоматизме, но вот крючья приходиться оставлять. Длинные крюки из мягкой стали заходят так плотно, что вытащить их практически невозможно. Возиться мне, честно говоря, не хочется, поэтому я даже и не стараюсь. До вершины скалы осталось немного, через одну верёвку она начнёт выполаживаться, и движение значительно ускорится. Запас крючьев у нас ещё есть.

Зависнув на верёвочной станции, мы с сыном съели по энергетическому батончику. Внизу, почти в полукилометре под нами, висящими на огромной скальной стене, простиралась плоская зелёная долина, изрезанная артериями рек и капиллярами ручьёв. В десяти километрах от нас начиналось громадное озеро, вытянутое и изгибающееся упавшим на землю месяцем, уходящим своей верхней частью к алеющему горизонту.

Странно, скала вроде бы тёплая, питавшаяся весь день лучами приветливого солнца, а мне почему-то холодно. Старый, наверное, я уже рысь… Пора сидеть дома и писать мемуары. А я всё таскаю свои лапы невесть где и невесть зачем. Вот что я здесь забыл, например, на этой скале?

Нет, вернусь домой и достаточно. Буду сидеть и писать. Я и так довольно много пишу, Шем, вон, всё уговаривает собственный сайт сделать, говорит, что у меня много уникального материала. А почему бы и нет? Попрошу ребят, они мне сляпают простенький авторский сайт. Нет, ходить, конечно, я буду, но поменьше и попроще. Лучше в лес почаще ездить, в родную свою кошачью тайгу.

- Рысёнок, тебя сменить? – спросил я у сына, внимательно рассматривающего у себя в лапах скайхуки.

- Нет, пап, не надо, - улыбнулся сын. – Попозже.

- Давай, эту верёвку ты пролезешь, а дальше я?

Сын внимательно поглядел мне в глаза.

- Пап, ты выглядишь уставшим и… - сын замялся, но закончил, - Больным.

- Да я ещё тебя смогу на себе затащить! – я кинул в него скомканной обёрткой от батончика.

- Верю, - ухмыльнулся сын. – Хорошо, три верёвки прохожу я, последнюю тебе.

- Да там вообще три верёвки осталось! - уже по-настоящему возмутился я.

- Четыре! – сын аж засиял.

- А я говорю, что три!

- На что спорим?

- Хм… На что? Ну, кто проиграл, тот готовит ужин и завтрак.

- Ладно, - кивнул сын.

-. И купишь мне с тех денег, которые тебе дала мама, пиво, когда спустимся в долину, - мстительно добавил я, - Две бутылки.

- Эй, это уже нечестно!

- Зато это впредь поможет твоему глазомеру.

- Фыр. Ладно, - сын скуксил недовольную мордочку, вздохнул, вытянул вверх лапу со скайхуком и зацепил его за небольшой выступ.

Впрочем, перед тем, как он отвернулся, я успел заметить в его глазах самодовольство. Блин, запоздало подумал я, всё-таки он меня обхитрил. Мой сын, мой маленький рысёнок, которого я люблю больше всех на свете…

***

Я проснулся, и некоторое время лежал не двигаясь. Даже дыхание, казалось, замерло, словно я уже умер, но пока ещё не осознал этого страшного факта. Я тщётно попытался вспомнить, как выглядел мой сын, но не смог. В памяти запечатлелся только взгляд серых глаз из-под поцарапанной оранжевой каски, да запомнились скайхуки, которые держали лапки в перчатках. Больше ничего. Странный сон. Как будто один из вариантов будущего. Только будет ли оно, будущее, с моей-то семейной жизнью?

Чувствую, как слёзы стекают по щекам. Я сильно скучаю по своему детёнышу и, конечно, хочу, чтобы он во всём был лучше меня. Увижу ли я его когда-нибудь?

Я посмотрел на часы. 16.00. Спал почти сутки. Просыпался за это время всего один раз, ночью, от холода. Я тогда достал из рюкзака пуховик, закутался в него и снова уснул. Всё правильно – организм пытается бороться с повреждениями, и поэтому много спит. На этот раз сон прервался только потому, что я был голоден, хотел пить, и мне требовалось в туалет.

Я отодвинул рюкзак, прикрывающий вход в моё маленькое убежище, и с трудом выполз наружу. Перемещаться мешала не столько боль, сколько одеревеневшие за столь длительное пребывание в неподвижности мышцы. Зато боли сегодня ощущалось уже гораздо меньше. Или мне ещё пока так казалось.

На улице было блекло и прохладно. Небо выглядело безоблачным, но каким-то выгоревшим, а чтобы ощутить тепло солнечных лучей, нужно было постараться и поверить в то, что это тепло действительно существует.

А вот с часами у меня явно было что-то не то. Судя по тому, что я сейчас видел на небосклоне, тут был скорее полдень, чем четыре часа дня. Слишком уж высоко стояло солнце.

Через несколько минут после того, как вылез наружу, я понял, что был несправедлив к светилу. Какое-никакое тепло, а всё же от него присутствовало. Оно даже ухитрилось немного нагреть камень, под которым я столько проспал. Что ж, не всё, значит, так плохо. Блин, кто знает, может быть, вся эта история закончится вполне себе хорошо и даже сегодня? Например, меня кто-нибудь найдёт.

Я горько усмехнулся столь наивной мысли. Сразу вспомнился бородатый анекдот. Мужик заблудился в лесу, базлает на весь лес. К нему выходит медведь – чего орёшь? Мужик, заикаясь – так может, услышит кто… Медведь – ну, я услышал, дальше-то что?

Да, кто-нибудь меня здесь найдёт. Только не факт, что я ему обрадуюсь.

Погревшись несколько минут, я с кряхтением встал, держась за скалу. Ноги дрожали, а по животу разливалась острая боль, но я всё равно встал. Затем, опёршись на скалу спиной, расслабил пряжки страховочной системы. Она упала вниз, и я ногой отбросил её в сторону, словно дохлую змею. Сразу стало легче, но ощущения в животе поменялись – как будто в животе набух пузырь.

Пузырь и боль. Мысль, ударившая молотом в голову, едва не сбила на землю. Я ведь упал с большой скоростью на лёд, с высоты. Без повреждения внутренних органов вряд ли обошлось. Значит, сепсис. Вот оно что. Скорее всего, что-то разорвалось у меня внутри и теперь гниёт. Сколько я буду умирать? День, два или три? Вот только умирать буду очень мучительно. С воплями дикой боли на всю округу. Потом глотка охрипнет, и лишь глаза станут выкатываться от ощущения пожирания изнутри заживо. Да ещё лапы будут слабо скрести скалу, под которой вскоре останется лежать только воняющий труп с изломанными ногтями.

Не знаю даже, как поставить себе диагноз. Впрочем, мне кажется, ответ сейчас будет очень прост. Если в отходах моей жизнедеятельности, в частности, в кале, будет кровь, то совершенно точно хана рысёнку-котёнку. Я слегка присел - наклониться просто не смог - и подобрал страховочную систему. Отвязал с неё кусок верёвки и повесил на шею. Саму же обвязку кинул к входу в свою «пещерку». Затем снова присел и подобрал палку. Пора идти и смотреть, чего там у меня внутри.

Словно немощный, древний дед, я, еле двигая лапами и согнувшись, отковылял от «своего» камня примерно на полсотни метров, до группы россыпью лежащих валунов, высотой мне до колена. Как раз, рядом и дерево растёт. На осину не очень смахивает, так и я не Иудушка. Мне сойдёт.

Пара плоских валунов, нагретых солнцем, составили мне подобие унитаза. Я с большим облегчением справил между ними свою большую нужду и с ещё большим облегчением удостоверился, что крови в кале не было. И живот перестало надувать пузырём, сменив острую боль на тупую. Это значительно подняло мне настроение. Сразу на два порядка. Я ведь собирался, в случае неудовлетворительного диагноза, аккуратно повеситься на дереве. Прямо со спущенными штанами. Лучше уж так, чем долго и мучительно умирать, заходясь криком в своём убежище. Я был счастлив настолько, что даже попытался запеть, но моя песня спасшегося от смерти приговорённого, умолкла, едва начавшись, когда я обернулся к скале, под которой провёл всю ночь.

Вся обращённая ко мне сторона скалы представляла собою огромное, высеченное в камне, лицо. Теперь, находясь в некотором удалении от камня, это было видно даже несмотря на эрозию. На меня действительно смотрело гигантских размеров человеческий лик, мастерски высеченный в скале и занимающий точно одну сторону валуна. Мелкие черты лица и сдвинутый назад подбородок неизвестный каменотёс (или кто там такие вещи делает?) компенсировал выразительностью глаз, сурово смотрящих сквозь лес. Я бы понял, если бы это было лицо воина, но, судя по всему, это был какой-то политик. Я поёжился под ледяным пронзительным взглядом, и мне сразу пришла на ум голова Сталина, которую тоже высекли из скалы, только на одном из участков БАМа. Потом взорвали, правда. Больше я ни о чём подобном не слышал.

Я ещё раз посмотрел на плотно сжатые тонкие губы исполина и направился туда, где под слабо выраженным подбородком скрывалось моё логово.

Чай в моём термосе остыл полностью, что было неудивительно – слишком давно его туда залили. Запах у него сейчас был как у давно не стиранных, пролежавших в кучке, протухших носков. Вкус, скорее всего, то же соответствовал. Однако, это не помешало мне выпить ровно половину, закусывая энергетическим батончиком. Это не утолило ни жажды, ни голода, но я не торопился, так как понятия не имел, где в этой местности взять другую воду и нормальную еду.

Перекусив, я решил произвести некоторую инвентаризацию. Что у меня было в наличии из снаряжения? Первое и, возможно, главное - одежда хорошо защищает от погоды. Это круто и замечательно. Дальше - обувь целая. Рюкзак. Что ещё в нём есть, кроме наполовину опустошённого термоса? Я вытряхнул барахло на землю и начал выворачивать карманы.

В наличии у меня имелось около полулитра чая в металлическом термосе, два энергетических батончика, 25 грамм орехов (обеденный перекус), набор для растопки костра, индивидуальная аптечка, налобный фонарь с новым комплектом батареек, пять метров тонкого шнура, горнолыжная маска, спасательное одеяло, невесть как попавший сюда маленький пакетик с горсткой сушёного лимонника, чистая пара треккинговых носков, и… всё, больше ничего. А что ещё нужно было брать с собой на однодневное восхождение?

Я посидел ещё немного, затем взял страховочную систему и отстегнул от неё стропорез. Какой-никакой, а всё же нож. На оружие он не тянул, но в качестве инструмента пригодиться мог. В общем-то, больше ничего у меня, кроме собственных лап, не было. Теперь необходимо сходить и посмотреть, что полезного разбросано там, где я очнулся.

Перемещение к месту падения меня окончательно доконало, но лапы наконец-то разработались, и перемещался я уже не как столетний старец. Скорее, как восьмидесятилетний.

Кроме треснувшей каски, нескольких карабинов и кошек, а также одного ледоруба, я больше ничего не нашёл. Некоторое время раздумывал, собирать ли железо или бросить. Если ледоруб отлично годился в качестве оружия, то карабины и кошки имели немного практического смысла. Тем не менее, на всякий случай я всё же решил унести их к пещере. И в тот же самый момент, когда нагнулся за своей тяпкой, краем глаза я уловил сзади движение.

Мгновенно, не обращая внимания на вспышку боли в пояснице, я развернулся, сжимая в лапах ледоруб. Между мною и камнем стоял один из Володиных псов. В ответ на моё движение он хрипло зарычал, прижав уши к голове. Собака стояла довольно далеко, чтобы видеть её глаза, но мне показалось, что я разглядел в этом взгляде плавящуюся ненависть.

- Пошёл вон!!! – заорал я, замахиваясь ледорубом.

Пёс яростно залаял и сделал в моём направлении несколько шагов. Он лаял так исступлённо, что я невольно попятился, не отрываясь взглядом от пены, шедшей из пасти. Внезапно я понял, что слышал, когда очнулся. Я слышал собачий вой.

Страх заметался в моём сознании бешеной белкой. Я сделал плавный оборот вокруг себя, высматривая второго пса, но того нигде не было видно. Что ж, остаётся только надеяться, что проклятая тварь здесь одна.

Собрав по сусекам сознания остатки мужества, дрожа, я поковылял навстречу оскалившейся псине, изготовившись к удару ледорубом. Меня колотило от страха – слишком уж свежи были воспоминания о том, с каким трудом мы отбились вот от этих собак совсем недавно. Сомневаюсь, что я смог бы сейчас вообще по ней попасть в случае её нападения, но выбора у меня не было.

- Ну, давай же, тварина, давай! – я несколько раз взмахнул ледорубом, представляя, как псина опрокидывает меня на землю и начинает рвать моё лицо на лоскуты, пожирая глаза и язык. Зато, если я выиграю схватку, проблема с едой отойдёт на второй план. Если выиграю.

Подпустив меня на несколько шагов, пёс перестал лаять и неохотно ретировался в сторону. Впрочем, не убежал, провожая меня в удалении до самого валуна с убежищем. Больше он не лаял, лишь изредка рычал. Словно говорил, что больше от меня уже не отстанет, не уйдёт, пока не попробует на вкус мои внутренности. Бойся, человек. Бойся днём и бойся ночью, дрожи от страха, убивая сам себя. А я приду и стану есть твою плоть, пока ты будешь биться в агонии.

Вот только этого не хватало на мою голову. Пса-людоеда, который будет ждать удобного момента для нападения. А в том, что он попытается напасть, сомнений не было. От меня пахло кровью и, главное, болезнью. Зверь от меня уже не отстанет. Никогда. Точнее, пока кто-то из нас не умрёт.

Перед тем, как лечь спать, я сделал вход в своё логово ещё уже, обложив его камнями. А перед тем, как уснуть, проглотил две таблетки спазмалгона. Осталось ещё восемнадцать.

Глава 3

Я стою в большой комнате и, из дверей напротив, на меня медленно надвигается колонна людей. Это самые обыкновенные люди, в обычной повседневной одежде: мужчины, женщины, старики и дети. Но все они, с раскрытыми ртами на бледных измождённых лицах, зачем-то тянут ко мне свои руки, будто пытаясь прижать к себе и нашептать на ухо свои мысли. Вереницей, с пустыми глазами и шевелящимися губами, они ковыляют прямо на меня. Мне кажется, что я разбираю то, что они пытаются сказать, но одновременно с этим вокруг царит абсолютная, какая-то чужая, тишина.

Я чувствую, что напуган до парализующего безумия, до плещущегося в голове ужаса. Я просто прикован этим ужасом к бетонному полу. Мой рот раскрывается в крике, и я кричу, а люди, наступающие на меня, кажется, пьют мой крик, пьют его с удовольствием, потому что их движения становятся немного быстрее, а выражение впалых лиц осмысленнее. Их шёпот материализуется, и я слышу, как вылетающие из ртов звуки начинаются складываться в буквы.

- Давай! – хриплый крик за спиной режет надвигающийся шёпот и тишину вокруг, словно раскалённое лезвие протухшее масло – быстро, с шипением и вонью. Режет, выводя меня из ступора, вырывая из цепких лап страха и заставляя двигаться. Словно ведро ледяной воды за шиворот.

Я крепко хватаю первого попавшегося из наступающих на меня людей, старика с раскрытым слюнявым беззубым ртом и стеклянным глазом, вздёргиваю на большой гладкий металлический стол, лицом вниз, так, чтобы при этом его голова свисала с одного края, и удерживаю, хотя тот даже не предпринимает никаких попыток высвободиться.

Сильный удар ломом влажно разбивает старику голову. Кровь и мозг стекают вниз, в покрытый каким-то студнем, желоб. Я спихиваю безжизненное тело со стола на другую сторону, и оно беззвучно падает в чернеющий на бетонном полу провал. Я тут же поворачиваюсь и хватаю следующего человека, долговязого юношу, уже почти ухватившего меня за куртку. Весь процесс повторяется вновь и юноша, словно мешок с тряпьём, исчезает в провале. Мы работаем быстро, как заведённые, словно боимся опоздать на самое важное в нашей жизни мероприятие. По сохранению наших жизней. Поэтому мы работаем, как конвейер, кровавый и захлёбывающийся собственной смазкой. А позади, за моей спиной, кто-то начинает заходиться диким воплем, в котором чувствуется лишь остаток чего-то человеческого, но я не обращаю на эти крики никакого внимания, продолжая и продолжая хватать тянущих ко мне руки людей с раскрытыми ртами.

Вокруг кружатся буквы, складываясь в слоги и слова, но мне некогда разглядывать и вчитываться в них. Краешек сознания кричит о том, что в них содержится нечто важное, но я сейчас хочу только выжить, а на остальное мне плевать.

Я работаю и работаю без перерыва. Момент, когда я оборачиваюсь и сам, словно зомби, поднимаю руки, чтобы ухватить кого-то, но хватаю лишь спёртый воздух, настаёт неожиданно. Мы убили их всех. Я отираю рукавом забрызганное кровью лицо и со вздохом облегчения оборачиваюсь к коренастой фигуре, сжимающей лом. Я узнаю его, это мой друг, Котей. Мне кажется, что он выглядит ещё более запыхавшимся и напуганным, чем я. Одетый в халат неизвестного изначально цвета, сейчас он покрыт осколками костей и кровью.

- Успели? – спрашивает он меня.

- Да, успели, - отвечаю твёрдо, с уверенностью абсолютного понимания и знания того, куда мы успели. Разогнав лапами назойливые буквы, я направился в угол комнаты.

Человек, склонившийся над безвольно обмякшим в кресле окровавленным телом, оборнулся ко мне, снимая с головы защитные очки. В руках у него аккумуляторная дрель. Этого человека я тоже помню. Откуда-то из давней жизни. Жизни, которой не было. Герри. Что он здесь делает? И зачем он кого-то пытал?

Герри протянул мне ладонь. Я вижу на ней несколько золотых зубов. Они выглядят тяжёлыми, будто бы действительно сделаны из золота. Я машинально забрал их с ладони и убрал себе в карман.

Котей с сожалением бросил лом и уже на ходу срывал с себя халат, под которым находилась вполне нормальная военная форма с кобурой на боку. Герри аккуратно поставил дрель на грязный, заплёванный и забрызганный кровью бетонный пол, подобрал в углу автомат, и мы вышли через заднюю дверь в длинный коридор.

Мы идём быстро, и не останавливаясь. Коридор пропитан запахом крови, мочи, кала и блевотины. Мы проходим мимо газовых камер, пыточных и хирургических столов. Одни помещения сменяются другими, светлые сменяются тёмными, стерильно белые сменяются гнилостными ямами, забитыми трупами с жужжащими над ними тучами мух. Бешеный калейдоскоп безумия. Не меняется лишь только запах.

Через последнюю дверь коридора мы вышли на улицу и направились к стоящей там машине. Та ждёт с заведённым двигателем, а сидящий за рулём водитель в чёрной фуражке невозмутимо глядит на нас через чистое стекло.

Перед тем, как сесть в машину я оборачиваюсь и смотрю на то здание, из которого мы только что вышли. Само здание ничем не примечательно и похоже, скорее, на здание сельской больницы. Лишь у его крыльца, с которого мы только что спустились, теперь стоит долговязая фигура в чёрном балахоне. Смерть. Я вижу её костяные пальцы, сжимающие оружие, и ощущаю на себе тяжёлый взгляд, почему-то полный укоризны. Словно от меня ждали чего-то другого, не того, что я сейчас сделал. Внезапно, смерть поднимает одну руку и пальцем указывает прямо на меня. Я киваю, как будто соглашаюсь с её молчаливым обвинением, и сажусь в машину.

Меня встречает прогнивший салон и три высохших скелета. Всё затянуто паутиной и плесенью. Я гляжу на свои руки и с ужасом замечаю, что они тоже начинают истлевать. Я пытаюсь кричать, но голосовых связок уже нет, поэтому я лишь несколько мгновений бьюсь в салоне, оставляя дыры в прогнившей обшивке и сиденьях. Последнее, что я вижу, это золотые зубы, рассыпавшиеся по полу. Зубы, плывущие, теряющие свою форму и складывающиеся в буквы.

***

От кошмаров не всегда просыпаешься с криком. Часто, когда они тебе снятся, во сне ты даже не шевелишься. Особенно, если они снятся тебе постоянно. Ты просыпаешься лёжа на спине и смотришь широко раскрытыми глазами в потолок, переживая раз за разом быстро стирающийся в памяти ужас. Кажется, что грудная клетка, вслед за дыханием, тупым ножом елозит по сердцу, а сознание мечется в клетке мозга, пытаясь покинуть его и забиться в более безопасное местечко.

Если сны являются отражением нашего подсознания и наших потаённых желаний и стремлений, то я жить не хочу. Извольте. Нет, периодически я отношусь к своим снам очень даже хорошо, даже не смотря на всё приснившееся накануне. А иногда жить после них не хочется.

Я поглядел на часы. 10.00. Пошевелил рюкзак – с улицы пахнуло ночной прохладой. Всё-таки часы совсем сбились.

Не вставая с лежанки, прислушался к ощущениям. Мне было уже лучше. Нет, таз и лапы сильно болели, это да, но можно потерпеть. Если внутри ничего не стряхнулось… Не в том смысле, что вообще не стряхнулось, так как дышать полной грудью я не мог, да и в почках некоторая боль присутствовала, а в том смысле, что если серьёзных повреждений внутри нет. В таком случае мне просто нужно время, чтобы придти в норму. Месяца два.

Я повернулся и зарылся в листву ещё глубже. Хорошо, что с собой в походе у меня был суровый пуховик, на случай неожиданных весенних морозов в горах. Без него и этих листьев я бы не выжил. Впрочем, говорить об успешном выживании было ещё рано.

Сейчас мне были нужны три вещи: вода, еда и знание о своём местоположении. Вода первоочерёдно. На Кодаре, где я сорвался вниз, с водой проблем не было, хотя в некоторых долинах попадались участки, где вода уходила в камни. Эти горы я знал неплохо, так как ходил по ним много раз, но именно вот это место было мне абсолютно незнакомым. И камень, под которым я лежал… Не могло быть такого в популярных горах, чтобы об этом никто не знал. Местность вокруг тоже была совсем не горная, я явно находился на равнине. Почему я не взял с собой спутниковый навигатор? Как раз потому, что знал наш маршрут от и до, поэтому и не взял. В следующий раз не стану пренебрегать такими мелочами. Если он настанет, следующий раз.

Когда первые лучи солнца коснулись входа в мою нору, я осторожно выполз наружу и некоторое время сидел рядом с входом, сжимая в лапах ледоруб. Я не сомневался, что пёс караулил меня где-то рядом, но увидеть его так и не смог, сколько не вглядывался в окружающую серость. То ли он так хорошо слился с реденькими кустами, то ли просто находился вне пределов моей видимости. Ему тоже нужны были вода и еда. Сдаётся только, что единственной едой, которой мы могли здесь разжиться, так это друг другом.

Нормально передвигаться я не мог. Только с палкой как-то был способен ковылять. Если я хотел отойти от убежища хотя бы на километр, а на большее я и не надеялся, то мне нужен был крепкий посох. По-туристически – альпеншток.

Подходящее прямое деревце нашлось в нескольких метрах от скалы. Стропорез не очень годился для срезки палки, но ломать не хотелось, так как нижняя часть в этом случае, скорее всего, расщепилась бы. Несколько минут, я, матерясь на чём свет стоит, ковырялся с деревцем, молясь про себя, чтобы в этот момент на меня не напал пёс.

Видимо, его действительно не было поблизости, потому что палку я срезал без приключений. Вернувшись к логову, я снова сел и принялся снимать с неё кору.

Длинные полосы молодой коры падали на землю, словно свежая кожа со струпьев. Оголенное мясо древесины пахло протухшей красной рыбой. Такой же слегка острый, густой и тягостный запах. И гнилостный. И цвет у дерева был такой же, как у тухлой горбуши, блекло красный с коричневыми полосами.

Я сглотнул слюну. Пожалуй, я бы сейчас съел даже протухшую красную рыбу. Обвялил бы полосами на солнце, а затем обжёг в огне, но съел бы. Если бы там не копошились бы черви. В случае с червями не стал бы есть. Но, возможно, завтра съел бы уже самих червей.

Закончив шкурить палку, я зажал её между двух деревьев и хорошенько подёргал. Несмотря на гнилостный запах, она вполне себе держала мой вес, а сердцевина не выглядела трухлявой. Удостоверившись, что работа того стоит, я стропорезом выгладил сучки, а затем закруглил комлевую часть, которой буду опираться на землю во время ходьбы. Закончив с этим, обрезал вершинку так, чтобы она была толщиной с большой палец, тут же заострив её. Копьём называть сие изделие было бы слишком громко, но держа его в лапах, я почувствовал себя как-то поувереннее.

В конце я сотворил из собранных сухих веток небольшой костерок и тщательно обжёг заострённую часть «копья», после чего положил палку на камни, чтобы она получше обсохла.

Пригревшись у костра, я непроизвольно провалился в лёгкую дрёму. Слишком уставший и слишком измотанный травмами, я просто не смог противиться этому состоянию. Веки сомкнулись, а мысли потекли грязно-белой шёлковой лентой, вытягивая за собою на свет всю кладовую подсознания. Подсознания животного, зверя, не понимающего, что он делает в людском теле. Мысли большой рыси, прогнавшей призрак человеческой души, который был создан воспитанием и навязан разуму необходимостью социального выживания в толпе безликих.

Лапы. Они должны были совершенно другими. Я не могу сказать какими именно, но вот эти тонкие, розовые, похожие на червей, не защищённые шкурой, не годились под мои ощущения. И то же самое можно было сказать обо всём чужом теле. Как могли там, наверху, когда распределяли души по вновь родившимся телам, так ошибиться? Каким ещё должен был вырасти детёныш, абсолютно не понимающий мира и тех, кто его окружает? Добрые люди… Создавшие мир обмана, лицемерия и геноцида всего живого. Мёртвый мир, бьющийся в агонии и поражённый самой тяжёлой проказой, которую не вылечит ни один антибиотик – Homo Sapiens.

Неизменные спутники моей жизни: страх и ненависть. И невозможность привыкнуть. Да, привыкнуть. Я живу на свете столько лет, но так и не смог, например, привыкнуть к тому, что чувствую свой хвост, но у меня его нет. Фантом, иллюзия, во времена тяжёлых дней взаперти четырёх стен доводящая едва ли не до безумия. Нет, это не как на картинках, когда я вижу в зеркалах себя настоящего. Бред всё это, выдуманный под тренд дешёвого жанра про оборотней. В зеркале я вижу своё человеческое тело. И это самое страшное – видеть глазами рыси в своём отражение мерзкое существо, так похожее на тех, кто любит причинять ей боль.

Я вздрогнул, смяв шёлковую ленту мыслей в комок. В голове пульсировала боль. Как меня угораздило почти заснуть?! Кожа покрылась мурашками от грозящей захлестнуть волны адреналина. Слишком опасно было расслабляться подобным образом.

Потянувшись и взяв в лапы уже подсохшую палку, я случайно взглянул на угол скалы, в то место, откуда недавно – вчера? Или позавчера? - выполз с волочащимся следом оборванным куском верёвки, и… вскрикнул от неожиданности. Там стоял человек в сером плаще и смотрел на меня. Увидев, что его заметили, человек тут же метнулся за скалу. Я наблюдал его буквально всего лишь секунду.

- Эй, подожди! Постой! Ты куда?!

Не выпуская из лап палку, я засеменил к тому углу валуна, за которым скрылся незнакомец. Неужели меня нашли, и этот кошмар сейчас прекратится?!

Я завернул за скалу, но там никого не было. Прислушавшись, я не уловил никакого движения, ни единого шороха листьев или звуков ломающихся веток. Абсолютно ничего. Померещилось? А, может, это продолжения сна? Или просто первые колокольчики зарождающегося в голове лихорадочного бреда? Я читал, что у заблудившихся в лесу и у потерпевших кораблекрушение галлюцинации являются обычным делом.

Я присел и стал вглядываться в листву. Следы были. Там, где фигура в сером плаще повернулась, на земле остались характерные углубления от носков обуви.

В голову нагло, растолкав все остальные, влезла мысль, что незнакомец хочет меня просто ограбить, а может быть, и убить. Вопрос же, что с меня взять, может задать только тот, кто не знает, сколько стоят хорошие ботинки и рюкзак. И хороший пуховик. Я поднялся, перехватил покрепче палку и заторопился обратно к лагерю.

Уже выйдя на прямую видимость к своему убежищу, я увидел серую тень, метнувшуюся от костра в лес. Меня просто обманули, провели, как последнего дурака. Пока один отвлекал с одной стороны, второй уже покопался в моём скарбе. Классический приём, на который я купился.

- Нет у меня ничего, ублюдки! Пошли на хер, суки! – от обиды в горле запершило. Я был болен и голоден, но вместо того, чтобы помочь, меня попросту обокрали.

Вернувшись, я пересмотрел свои вещи. Ледоруба не было. Даже не знаю, что хуже сейчас – потерять оружие или рюкзак с остатками воды и еды. Впрочем, всё ещё впереди и времени достаточно, чтобы я успел потерять и рюкзак.

Краем глаза я вновь увидел быструю тень, тут же растворившуюся в серости кустарника.

- Верни ледоруб, тварь!

Я ожидал, что меня хотя бы обматерят в ответ, но так ничего и не дождался в ответ на свои оскорбления. Обидно.

Снова распалив костёр, я допил чай из термоса и съел энергетический батончик. Я бы потянул с этим подольше, но ждать, когда у меня украдут ещё и это, тоже не хотелось. Пусть забирают, но, по крайней мере, воду я допил. Последний же энергетический батончик и пакетик с орехами я положил в карман. На всякий случай.

Сидеть на месте смысла не было, необходимо было идти на разведку. А по-хорошему, вообще уходить отсюда. Ситуация складывалась не в мою пользу – некто знал, где находится мой лагерь и уже обокрал меня. Я мало что мог противопоставить здоровому человеку в плане защиты от агрессии. Не следовало забывать и о том, что где-то рядом на меня охотился пёс-людоед. В общем, недостатком внимания со стороны я не страдал, но от этого мне было не весело.

Что ж, никакой особой разницы, куда идти, в принципе, я не видел. Поэтому собрал скарб, забросил на плечи рюкзак и, опираясь на палку, побрёл прямо от высеченного в скале лица. Неизвестный деятель провожал меня суровым взглядом, то ли напутствуя, то ли молчаливо желая катиться отсюда подальше. Я ничего не имел против любого варианта.

Я прошёл примерно пятьсот метров, делая на деревьях широкие засечки ножом, чтобы найти дорогу обратно, прежде чем вышел из леса. Он просто закончился, оборвался, неожиданно, как туалетная бумага при поносе.

Передо мною открывалась широкая равнина, простиравшаяся до самого горизонта. Абсолютно плоская и гладкая, без кустарников, травы и камней. Коричневая земля, покрытая трещинами и походившая на гигантских размеров сковородку. Выжженная, мёртвая земля. Что с ней такого могло произойти? Сама ли природа сотворила такое, или постарался человек? Даже не представляю.

Я оглянулся на «лес», из которого вышел. Да, теперь, в сравнении с тем, что видно сейчас, чахлые деревья и пожухлую траву можно было смело называть лесом. Он находился в небольшой котловине, дно которой было лишь немного ниже уровня мёртвой равнины, но видимо и этого хватало, чтобы во время дождей сюда стекала вода. Иначе, чем ещё можно объяснить то, что деревья росли только здесь? С другой стороны, может почва такая? Не знаю. Знаю только одно – питьевой воды здесь нет.

А вот что отчётливо было видно, так это то, что равнина на горизонте упиралась в горы. Я попробовал прикинуть расстояние, но не смог. Самая высокая вершина была высотой в половину моего большого пальца. Сколько это будет в километрах? Понятия не имею. Я не военный, у меня нет опыта в определении расстояний подобными методами. И голова моя тоже справочником не являлась, что печально.

Мне оставалось только позавидовать всезнающим героям различных книжек. У них обычно всё получалось за пару страниц повествования.

Я тяжёло опёрся на свой посох. Километров сорок? Шестьдесят? Тьфу, пусть будет среднее – пятьдесят. Мне в нынешнем моём состоянии пять дней пути. Однозначно не дойду без воды и еды. Без воды я загнусь через три дня максимум. Сдохну и стану мёртвым рысем, а мой труп съест пёс. А вода там должна быть, в горах. Несмотря на то, что воздух уже подёрнулся дымкой, мне казалось, что на вершинах лежит снег.

Но Кодаром эти горы быть не могли. Наверное. Вокруг того хребта, с которого я навернулся, равнины, подобной этой, не было. Там вообще одни болота вокруг, среди каменных останков древнего ледника, пропахавшего, словно ленивый и ползущий на пузе мегакрокодил, все долины вокруг.

Слева от меня равнина простиралась в бесконечность. Сколько я ни вглядывался, а так ничего и не увидел на гладкой земле. Ни одного дерева. Вообще ничего. Коричневая лента, смыкающаяся где-то вдали с небом. Хорошо хоть небо голубое. Если бы над равниной висели бы свинцовые тучи, я либо свихнулся бы прямо здесь, либо повесился. А скорее всего и то, и другое вместе.

Впрочем, завтра может случиться и так.

Справа, если смотреть относительно солнца, то на севере, плоскую равнину разбавляло непонятное возвышение, по которому, как мне сейчас показалось, проходила серебристая полоса. Со своего места я не мог разглядеть, что именно это было, но по моим прикидкам, полоса проходила примерно в километре от меня. Придется, как минимум подойти поближе и посмотреть.

Я обернулся на «свой лес», выискивая хороший ориентир, который смогу увидеть издалека. Не хватало бы ещё заблудиться.

Ориентиров не было. Лес рос абсолютно одинаково и издалека смотрелся однообразной серой массой. По солнцу? Я могу упасть и потерять сознание, а солнце за это время сильно сместится. Часы работают как попало, поэтому и они мне не помощник. Придётся делать по-другому.

Я вернулся в лес и за некоторое время наготовил полтора десятка тонких жердей, высотой примерно в метр. В том месте, где я вышел, сделал отметку ножом на дереве, зачистив кору. Связанные верёвкой жерди забросил за спину и поковылял в сторону полосы. Примерно каждые семьдесят шагов я останавливался и втыкал в трещины на земле одну из палок. При этом от этой точки можно было разглядеть предыдущую палку. Я сам себе размечал путь, хотя и сознавал то, что если вдруг налетит непогода или туман, то сразу потеряюсь. Каким может быть ветер на этой равнине, мне даже не хотелось представлять. Однажды я видел в горах, как ветер поднял в воздух человека и пронёс его в полуметре над замёрзшим озером, перекинув на другой берег. Мне показалось, что ветра здесь могут быть не слабее. Снежные высокие горы и плоская огромная равнина. Со стороны гор может образовываться ураганный воздушный поток.

Я вновь оглянулся и замер. Может быть, не идти? Хотя, без воды я всё равно умру. Даже раньше – за мной придёт этот проклятый пёс. Забиться бы в свою нору и сдохнуть… Почему бы и нет? По-моему, не самый плохой вариант в нынешнем положении.

Мне показалось, что я шёл до полосы целую вечность. Возможно, так оно и было – я не просто истратил все жерди, но и последние четыре из них воткнул в землю в доброй сотне метров друг от друга. Насыпь оказалась дальше, чем виделось сначала и это меня пугало. Пугало каким-то животным инстинктом – больной и раненый зверь, заключённый в моё тело, беспокоился, что отошёл от своей норы слишком далеко.

Дело было даже не в том, чтобы найти силы дойти обратно -  доползу, если надо - а в том, что здесь меня могла подстерегать опасность. И да, где-то ещё бродил пёс, для которого я стал уже не просто врагом – едой, непосредственной целью охоты.

А ещё незнакомец, укравший снаряжение.

Земля по мере приближения к насыпи становилась суше, хотя никакого подъёма к ней не почувствовалось. Не сказать, чтобы меня это обрадовало – в основном я поплёлся сюда только потому, что надеялся найти воду. В идеале, конечно, как в сказке – найти колодец. Жаль, что реалия далека от сказок. Хотя, если вспомнить первые издания сказок братьев Гримм, лучше уж вот такая реальность, как сейчас – не хотелось бы, чтобы меня заставили плясать в железных башмаках до смерти или зажарили на сковороде.

Насыпь полого возвышалась над равниной в два моих роста, в верхней половине покрытая сверкающими на солнце гладкими плитками. Не зеркальными, но блестяще-серебряными, с хорошо видимыми вблизи ровными серыми стыками. Именно эти плиты и показались мне издалека той самой полосой. Я потрогал основание насыпи. Такого же цвета, как и вся земля вокруг, она, тем не менее, была плотной и шершавой, словно спрессованный песок. Но меня поразило другое – несмотря на то, что на небе не было ни облачка, а полдень уже явно миновал, насыпь была холодная и, одновременно с этим, казалось живой, словно гигантская змея, опоясывающая землю и покрытая сверху блестящим панцирем.

Я долго стоял и смотрел на живой вал, не в силах пошевелиться, как будто оцепенев от неведомого гипноза. Может быть, гигантская голова уже вынырнула из песка и, скользя раздвоенным языком, поймала меня в ловушку своих глаз? Я с трудом стряхнул оцепенение. Нет, конечно, никакая это не змея. А я просто устал и болен. Пожалуй, стоит контролировать себя лучше.

Снова оглянувшись вокруг в поисках пса, и не найдя его, я полез на насыпь. К счастью, подъём был не настолько крут, чтобы я с ним не справился даже в таком состоянии. Плиты оказались полностью лишены пыли, что было удивительно и ещё больше увеличивало сходство со змеей. Я боялся поскользнуться, но всё же выбрался на верх насыпи, стараясь не думать о том, как стану спускаться обратно.

Насыпь оказалась шириной порядка двадцати метров, а по её середине шла примерно пятнадцатиметровая металлическая полоса, выдающаяся из насыпи сантиметров на тридцать. По другую сторону насыпи уходила всё та же коричневая сухая земля, горизонтом упирающаяся в едва заметные горы. С этой стороны мне шах. Зато справа, метрах в двухстах, на земле валялись останки большого механизма или сооружения. Надо было идти к ним и смотреть. Если и там ничего нет, то мне мат. Позорный проигрыш на шахматной доске жизни.

Металлическую полосу я потрогал с опаской. Вообще бы не стал трогать, но всё равно придётся её переходить. На ощупь это был обычный металл, слегка нагретый солнцем. Я направился к обломкам прямо по нему, словно по дороге. А может, это дорога и была? Я вспомнил знакомого автостопщика и улыбнулся. Кто знает, может быть сейчас вдали покажется гружёная фруктами фура, а я подниму руку с оттопыренным вверх большим пальцем?

Чем ближе я подходил к обломкам, тем больше они казались. Вытянутая серая сосиска в несколько сотен метров, может быть даже в километр, изломанным червем тянулась вдоль «моей» дороги. Кроме того, что конструкция была похожа на червя и сосиску, ещё она была похожа на поезд. Очень большой поезд. Уж больно хорошо угадывались в изломанной машине – а уже стало понятно, что это именно механизм – длинные вагоны, соединённые чем-то похожим на гофру. Вот только «вагоны» были уж очень большие. В несколько раз больше, чем нормальный железнодорожный вагон. И без колёс. Хотя, возможно, они просто утонули в земле.

Я уже совсем ничего не понимал в происходящем. Больной горячечный бред, по-другому и не скажешь. Всё, что я видел вокруг: выжженную равнину, вырубленное в скале лицо, «живую» насыпь, «поезд» - было абсолютно чужим, непонятным, незнакомым. Необъяснимым. Если допустить ещё то, что мои часы на самом деле в полном порядке, то получалось что-то либо фантастическое, либо психическое. Так как я очень практичный зверь, то, скорее всего, последнее. Другой вопрос, что не смотря ни на что, жить всё равно хотелось. А такое желание неизбежно диктовало необходимость исследования «поезда».

Больше всего в нём пострадал последний «вагон». Создавалось впечатление, будто состав, если это действительно состав, следовавший по «дороге», ухватил огромный звероящер и сбросил с путей. Пожевав «вагон», монстр, видимо, осознал, что тот несъедобен и потерял к добыче всякий интерес. Я поискал взглядом следы мощных лап на земле и, не найдя их, усмехнулся. Фантазёр, блин.

Зато, когда осмотрев «вагон» вблизи, мне стало не шуток. Толстый металл был изорван, словно консервная банка. Местами его поверхность пересекали глубокие борозды. Больше всего они были похожи на те следы, которые оставляет медведь на деревьях, когда метит свою территорию. Вот только «медведь» здесь был побольше раза так эдак в четыре. Но даже такой твари было бы не под силу изорвать металл и так изгрызть крышу. И борозды, и полосы изорванного металла, не вызывали чувства их случайного повреждения. И это пугало.

Я подошёл к «вагону» с задней, торцевой стороны. Отсюда вагон был «пожёван» гораздо больше, а обшивка и вовсе оказалась сорвана и валялась рядом беспорядочными, кусками. Даже не тронутыми ржавчиной. Вот это было уже интересно. «Поезд» явно лежал здесь давно, но ржавчины не было нигде, ни на одной детали.

Через дыру в обшивке я разглядел дверь. Обыкновенную дверь, как в привычном железнодорожном вагоне. Вполне адекватного размера. Ну, разве что чуть-чуть побольше привычной. С круглым стеклом, покрытая блеклой красной краской, слегка облезлой. От её обыкновенности мне почему-то сразу полегчало. Словно убрали свинцовую плиту с груди. Защемило сердце и захотелось заплакать. Возникла сумасшедшая мысль, что если я открою дверь, то за ней увижу Шема, Кенгу, родные горы – своё, привычное. Буду смеяться, пить пиво и рассказывать им про тот бред, который видел, пока лежал без сознания. Эта мысль бешено носилась в моей голове и настойчиво требовала пролезть в дыру обшивки, пролезть и потянуть дверь на себя, повернув блестящую ручку.

Я подавил мысль, поймав её и свернув шею. Это далось нелегко, и я потратил несколько минут на борьбу. Мысль оказалась сильной и живучей. На работе бы такую мощность мыслительной деятельности, когда проводку рассчитываешь, так ведь нет, там наоборот, только в сон клонит. Несправедливо как-то мир устроен.

Задавив панику, я и отбросил её труп куда-то в помойную яму сознания, находящуюся на задворках мышления. Надеюсь, он не восстанет, словно зомби, и не выползет обратно, вцепившись мне в глотку тогда, когда это не нужно. После мысленного убийства я пролез сквозь дыру в обшивке и встал рядом с дверью, пытаясь разглядеть через стекло хоть что-нибудь внутри «вагона».

Ничего. Просто ничего не было видно и всё. Смутные очертания и всего лишь.

Я повернул ручку и слегка потянул дверь на себя. Та беззвучно и легко приоткрылась на пару сантиметров. Я снова прикрыл её, но продолжал давить ручку вниз, словно боясь, что замок вдруг защёлкнется, и моя надежда умрёт вместе с этим сытым смазанным щелчком. Затем умру и я, с окровавленной головой, разбитой в безумии о мутное стекло.

Не знаю, что заставило меня обернуться. Случайность ли, или же какой-то инстинкт, то ли человеческий, то ли дикий звериный. Меня пронзил страх, чувство опасности, хотя уши не уловили ничего, я готов был в этом поклясться. На всей равнине царила могильная тишина.

По «дороге», вдали, примерно там, где я на неё вышел, навстречу мне бежала фигурка. Не человека. Я видел две руки и две ноги, но совершенно точно это был не человек. Слишком плавно двигался и не теми пропорциями располагал. Увидев, его обнаружили, существо остановилось. Оно всё ещё находилось слишком далеко от меня, чтобы я мог разглядеть его во всех подробностях, но я узнал в нём ту самую тень, того незнакомца, которого видел рядом со своим логовом. Существо подняло вверх руку с каким-то зажатым в ней предметом, сверкнувшим в лучах солнца. Вопль, который последовал вслед за этим, заставил меня вздрогнуть и отшатнуться к двери, гладкую ручку которой я всё ещё сжимал, прижавшись спиной к нагретому солнцем металлу.

Уловив моё движение, существо зарычало и вновь взмахнуло предметом в руке. Господи, оно было не таким уж и большим, возможно, моих размеров, но я слышал его яростное рычание даже отсюда. Скорость же, с которой существо после этого бросилось в мою сторону, просто ужасала.

Страх сковал меня, словно цепями. Челюсть задрожала, а на глаза навернулись слёзы. Смерть, которая так грезилась мне. Смерть, которая будет, чавкая, пожирать моё парное мясо.

Соприкоснувшийся в дрожи со стеклом двери затылок вывел меня из ступора. Суетясь, я повернулся и, приоткрыв дверь, ввалился внутрь чрева металлического червя.

Глава 4

Замок двери защёлкнулся с тугим масляным звуком. И тотчас мне голову адской раскалённой иглой пронзила боль. Сжав виски, я упал на колени и прижался лбом к полу, даже не обращая внимания, что на нём было. Вздохнуть не получалось. Сознание подёрнулось дымкой, через которую полезли образы. Вначале мутные, едва видимые, они внезапно стали чёткими, ясными – и тут же боль ушла, словно сжалась в точку и её стёрли большим ластиком.

Промелькнуло тёмное помещение, пол которого был покрыт чёрной жидкостью, в которой плескалось нечто длинное и скользкое. На мгновение я даже разглядел пасть, покрытую бесчисленными зубами. Затем пасть исчезла, и её место уступила картина поля с лежащими на нём телами непонятных, неведомых мне существ, покрытых крупными язвами, из которых сочился гной. На моих глазах одно из тел разбухло, раздалось, порвалось и из него высунулось отвратительное белое щупальце. Моргнув, картинка сменилась, и я увидел фигуру в балахоне, ту самую, которая преследовала меня. Серая хламида с длинными полами, подпоясанная серым же поясом, была сильно потёрта и грубо заштопана в нескольких местах. Из широких рукавов виднелись лапы, да, именно лапы. В одной из лап существо сжимало что-то похожее на каменный топорик. Большой просторный капюшон полностью скрывал голову и лицо. Или морду? Фигура существа не пропадала, поэтому я мог рассмотреть её подробнее. Несмотря на свободный пыльник, чувствовалось, что существо довольно худощавое. При этом наблюдалась какая-то лёгкая непропорциональность, режущая глаз, но которую никак не получалось определить. Что-то не так с лапами, но плащ слишком всё хорошо скрывал. Быстрым движением существо подняло свободную лапу и откинуло капюшон. На меня смотрели большие круглые кошачьи глаза. Нет, не кошачьи… Или кошачьи? Морда чем-то была похожа на кошачью, но имела очень тонкие, будто рисованные линии… морды? Шерсть была серой, очень короткой и, кажется, очень плотной. Над правым глазом через голову с узкими рысьими ушами, украшенными кисточками, уходила полоса красной шерсти.

Заглянув в бездонные зрачки существа, я потерял сознание. Так ни разу и не вздохнув, я израсходовал весь кислород в организме.

***

В отключке, скорее всего, я был недолго. В дверь колотилось что-то бешеное, настойчивое, безумное, царапающее, пытающееся прорваться через преграду. Ручка то и дело крутилась туда-сюда, но дверь стояла на месте. Существо в балахоне, видимо, не являлось той тварью, которая исцарапала «вагон», иначе бы оно давно уже сорвало бы дверь с петель.

Блин, подумал я, а дверь-то всё-таки захлопнулась на замок. А мне как потом отсюда выбираться?

Существо прекратило долбиться в дверь, и я снова ощутил в голове муть и накатывающуюся боль. Тварь вновь полезла мне в голову. Ну, уж нет! Усилием воли я прогнал из башки туман и встал, опираясь на палку. Пошла вон, сука!!!

За дверью раздался вой. Такого воя я не слышал ещё никогда в жизни. Чужой, неописуемый стон, тяжёлый, неимоверно горестный, от которого хотелось лечь и зарыдать, а затем просто умереть, разодрав себе морду в попытке добраться до мозга и унять эту скрежещущую тоску.

Господи, зачем так убиваться из-за ускользнувшего обеда?!

Я сам завыл, находясь уже почти в неконтролируемом безумии и начал изо всех сил колотить дверь со своей стороны.

- Уйди от меня, сука! Зачем ты преследуешь меня?! Сука, сука, сука!

Меня не хватило надолго, и я тяжело сполз по двери, размазывая рукавом сопли и слёзы.

На этот раз я не смог заблокировать своё сознание от неизвестного существа. И на этот раз не было никаких картинок. Я словно ощутил прикосновение, как будто меня обнял кто-то пушистый, обнял и прижал к себе, успокаивая и поглаживая по голове. Существо тискало моё сознание до тех пор, пока из него не исчезли все ноты безумия, на которых играл свою сонату шаткий разум. Я даже не мог сопротивляться, лишь лежал и подрагивал, не в силах пошевелиться.

Когда моё мышление вернулось в норму, ощущение чужого существа в голове исчезло. Я вновь остался один.

Я настолько устал, что даже решил не думать обо всём этом. Я боялся, что свихнусь прямо здесь, и буду с воем носиться по помещению, колотясь о стены и ломая кости о металл. А потом сдохну в корчах. Возможно, мой труп просто мумифицируется и пролежит здесь тысячелетия. Или его кто-нибудь съест, что скорее всего.

Я осмотрелся.

В «вагоне» было относительно светло. Во-первых, в тёмно-серой обшивке было много прорех, тех самых, то ли от зубов, то ли от когтей, то ли от чего-то другого. Во-вторых, оказывается, часть верхней обшивки пропускала свет внутрь. Словно тонированное стекло. Только это было что-то другое. Иными словами, верхняя часть «вагона» была выполнена из прозрачного «металла». Здесь, конечно, было немного темнее, чем снаружи, но видимость всё равно оставалась прекрасной.

Некоторые дыры в крыше были достаточно большими, чтобы я в них пролез наружу, но добраться до них не представлялось возможности – слишком высоко для меня. Сам «вагон» внутри был абсолютно пуст. Как будто я находился в огромной квадратной трубе. Если бы я не видел, каково сооружение снаружи, то подумал бы, что зашёл в обыкновенный металлический ангар, на полу которого местами виднелись маленькие барханчики песка, очевидно попавшего сюда через прорехи. Всё.

Я медленно двинулся вдоль одной из стен. Песок противно хрустел под лапами. Один из барханчиков побольше потыкал палкой. Внутри песок оказался слегка сырым. Я попытался придумать, как выпарить из него воду, но не смог.

Я прошёл половину «вагона», прежде чем наткнулся на ещё одну дверь в стене. Это была большая дверь, гораздо больше, чем та, через которую я сюда проник. Огромная дверь не просто возвышалась до потолка, но и захватывала его половину. В ширину же была метров восемь. Слева от неё располагалась большая коробка с кнопками. Вероятно, пульт управления дверью. Его я изучил с большим интересом.

В первую очередь рассмотрел все надписи. Это я посчитал самым важным – поиск информации, толчка к размышлению. Надписи действительно были, но прочитать я их не смог. И даже сказать, к какой письменности они относятся. Крупные символы причудливо складывались из линий разной длины. Они были чётко нанесены чёрной краской на поверхность пульта. Судя по тому, как располагались линии по отношению друг к другу, значение имели не только их длины, но и углы пересечения. Некоторые символы располагались в квадратах или треугольниках. Кружочков не было. Хотя, кнопки были круглыми.

Так как изучение пульта не дало мне абсолютно ничего, кроме ещё большей запутанности, я принялся нажимать на кнопки. Сначала по очереди, потом пробовать сочетания. Ничего. Пульт был мёртв. А, собственно, на что я надеялся?

Я прошёл в самый конец длиннющего «вагона». Там располагалась ещё одна дверь, двухстворчатая. Каждая из этих створок практически повторяла ту же самую дверь, в которую я вошёл – с такими же «железнодорожными» окнами и такой же блекло-красной окраской.

Я заглянул в окошко. За дверью виднелась небольшая комната, из которой вела ещё одна дверь – надо думать, в следующий «вагон». Я повернул ручку и прошёл в комнату. А что мне ещё оставалось делать? Одним песком сыт не будешь.

В «тамбуре» я задерживаться не стал. Мне жутко хотелось спать, но ещё больше хотелось есть и пить. В основном пить, конечно. Если я не найду воду ближайшие несколько часов, то слишком ослабею, чтобы продолжать поиски. С одной стороны, сон необходим больше, чем еда. С другой стороны, хоть сон и придаст сил, но также добавит и обезвоживания. Даже не знаю, что сейчас лучше.

Следующий «вагон» не был пустым. Точнее, пустым он был, но не в том смысле. Передо мною лежал широкий чистый коридор, по обе стороны которого тянулись стены с многочисленными дверями. Всё было серебристо-сияющего цвета. И здесь не было прозрачного потолка, но зато были лампы – длинные узкие светящиеся полосы по потолку вдоль стен, испускающие мягкий холодный свет.

Все двери имели толстые окна, да и сами они были очень толстыми, наверное, с ладонь толщиной. И стекла в них были такими же. При этом стекла было абсолютно прозрачными и не искажали картинки. Внутри комнаты, куда вела первая дверь, я разглядел стеллажи с непонятными предметами. Ручек ни на одной двери коридора не было.

Я пробовал толкать, прикладывать лапу к разным местам на ближайшей двери и рядом с ней, но никакой реакции не дождался. Тогда я поплёлся по коридору, пробуя толкать каждую дверь и разглядывая содержимое комнат.

Во многих из них находились стеллажи, похожие на оружейные стойки. Я не увидел ничего похожего на знакомый во всём мире автомат Калашникова, но по обводам того, что лежало на стойках, создавалось впечатление именно оружия. Поэтому к середине вагона я сделал логичный вывод, что здесь располагалось что-то типа арсенала – склада военной амуниции. К сожалению, ни одно из того, что я увидел, не давало никакой зацепки для того, чтобы сформировать представление внешнем виде хозяев «поезда». С другой стороны, может быть это вообще награбленное?

А ещё я нашёл в коридоре тележку. Не заметил её до тех пор, пока едва не стукнулся об неё коленями. Отчасти потому, что я всё своё внимание сконцентрировал на дверях, отчасти потому, что её цвет был один в один с цветом коридора и пола. Отличная маскировка, только бессмысленная. Засунешь в угол и не найдёшь, пока не наткнёшься. Такие вещи нужно красить в красный. Хотя – возникла в голове мысль – может хозяева «поезда» не различают красный цвет и вообще видят по-другому?

Тележка представляла собою платформу метр на полтора, с большой удобной ручкой, парящую в полуметре над полом. Я попробовал поднять её повыше, потом перевернуть, но ничего не вышло. Это настолько шло вразрез с известными мне законами физики, что я даже попробовал ручку тележки на зуб. Чёрт побери, а вдруг она съедобна? Я был разочарован. Это была только тележка и ничего более.

Платформа плавно скользила над полом. Я легонько толкнул её ладонью, и она проплыла сама по себе ещё с метр. Я вытащил из рюкзака кусок верёвки и привязал его к ручке. На другом конце шнура я сделал петлю «проводника» (узел в альпинизме – примечание автора) и потянул за собой. Может, найду чего-нибудь в этом «поезде» нужного, для чего тележка пригодится. Интересно, а эта штука будет работать снаружи? Мне представилось, как я перемещаюсь по пустыне, толкая перед собой тележку с тряпьём, словно бомж. Вот уж никогда не думал, что докачусь до такого.

Фантазии несколько подняли моё настроение, и я перешёл в другой «вагон».

Коридор был настолько идентичен предыдущему, что я даже испугался, что тот закольцевался, и мне теперь придётся остаток всей своей рысьей жизни блуждать по нему с тележкой.

Двери оказались тоже точно такими же, как и в предыдущем «вагоне», но теперь комнаты были набиты совершенно иными предметами. Местами я видел что-то очень похожее на одежду, обувь, посуду, бельё… Возможно, это просто моё подсознание подгоняло полученную глазом картинку под то знакомое, которое уже видел в своей жизни. В любом случае, я всё равно также не смог открыть ни одну дверь.

Зато следующий «вагон» выглядел абсолютно другим. Коридор сразу изгибался и менял своё направление к правой стене, а затем снова поворачивал и шёл уже вдоль неё. И по левую лапу я нашёл незакрытую дверь.

Здесь уже не было столь аскетичной обстановки, как в предыдущих вагонах. Помещение изобиловало столами, шкафами, полками, ящиками и ящичками, разными непонятными приспособлениями. На полу валялось множество предметов, через которые то и дело приходилось переступать.

Здесь валялось много разной посуды. Не знаю, впрочем, можно ли отнести к посуде шестиугольный сосуд с выпуклым дном и крышкой, но, мне кажется, что можно. Побродив по помещению, подбирая и рассматривая предметы, на которых встречались те же самые неизвестные мне символы, что и на безжизненном пульте в «ангаре», я сделал вывод, что это кухня. Пусть странная. Пусть непонятная, но кухня. Судя по всему, хозяева «поезда» как минимум обладали схожей с людьми биохимией и употребляли схожую по структуре, термически обработанную пищу. Но, скорее всего, они были крупнее – столы доходили мне до пояса, а некоторые и до груди.

Еда… Если это кухня, то здесь должна храниться еда. Но меня постигло жестокое разочарование. Тут не было не то, что еды, но даже ничего похожего на упаковку для неё. Я осмотрел каждый ящик, заглянул в каждый шкафчик, обошёл всё помещение, которое вместе с многочисленными закуточками занимало примерно четверть «вагона». Ничего.

Возможно, «поезд» потерпел крушение слишком давно и еда, если таковая была – а если это кухня, то она должна была быть – просто разложилась. Но, тогда я должен увидеть плесень, сырость и тому подобное. Ничего же этого нет. И если всё произошло очень давно, то почему всё ещё горят лампы на потолке? Кстати, я не нашёл ни одного подобия выключателя. Впрочем, вряд ли я рискнул бы им воспользоваться.

Тележка легко проходила над мусором и это мне нравилось. Не нравилось другое. Я не нашёл абсолютно ничего, что могло бы напрямую использоваться как оружие. Ни одного ножа, например. Или чего-нибудь похожего. Да здесь вообще не было НИ ОДНОГО острого предмета. Вот это в голове не укладывалось никак. Даже у неандертальцев были должным образом сколотые камни для режущих работ. Как могли создатели «поезда» обходиться без острых предметов, я не понимал.

А никак не смогли бы и не обходились. Ведь я видел «арсенал». Значит, они были отнюдь не пацифисты. Любая эволюция оружия не могла пройти мимо предмета, подобного ножу или хоть чему-то с острыми гранями. Или я слишком стереотипичен в мышлении, что тоже возможно.

Толкнув очередную дверь, я вышел в огромный зал, наполненный столами и стульями. Столовая. Значит, с кухней я угадал.

Столовая, в принципе, не отличалась от «наших» столовых. Очень минималистичная, с идеально белыми стенами. Столы с прозрачными крышками доходили мне до груди, а стулья вполне сошли бы за трон. Те, кто здесь когда-то обедал, были примерно на полметра выше меня. Баскетбольная сборная? Пожалуй, я бы не удивился.

В одном месте крыша «вагона» была порвана. Возможно даже тем же звероящером, который пожевал «поезду» хвост. А под одной из прорех стол был перевёрнут и образовывал нижним отливом нечто вроде чаши… наполненной наполовину водой.

Я не поверил своим глазам, присел рядом с «чашей», ткнул пальцем, затем тщательно понюхал и мазнул на нос. Это была вода. Дождевая вода, невесть когда попавшая сюда через дыру в металле и сохранившаяся в удачно опрокинутом столе.

Я присел на тележку и заплакал. Навалилось какое-то щемящее сердце чувство. И ещё – мне никогда так не хотелось сильно умереть, как сейчас. Просто лечь на тележку, закрыть глаза и умереть.

Проплакавшись, я потёр виски. Усталость. А ещё у меня всё болело. Мне необходимы были три вещи – вода, еда и сон.

На воду хотелось накинуться и пить жадными глотками. А потом умереть, ага… В принципе, таблетки для лечения кишечной инфекции у меня были, вот только я бы всё равно умер бы от обезвоживания. Диарея, штука такая. Как бы мне ни хотелось пить, так просто употреблять эту воду я не собирался. К чему это могло привести, уже видел в своих путешествиях по Южной Азии, да во время двух пережитых наводнений, когда целые области буквально всплывали из-за поднявшихся на многие метры рек. Так что, нет, спасибо.

Вода, к тому же, не производила впечатления очень уж чистой. На её поверхности плавала пыль и мелкий мусор, на дне стоял какой-то непонятный осадок. Запаха, впрочем, не было и это давало некоторую надежду.

Я аккуратно, стараясь не поднимать со дна муть, начерпал в одну из принесенных с «кухни» «кастрюль» воды и забросил туда несколько кристалликов марганцовки. Пока вода отстаивалась, тележкой перевёз из кухни к тем дверям вагона, которые шли к голове «поезда», несколько тяжёлых ящиков и построил что-то типа баррикады. Ручку двери из столовой в предыдущий «вагон» подпёр стулом и тщательно зафиксировал. Чем чёрт не шутит. Гостей я не звал.

Вернувшись, аккуратно слил большую часть воды в другую «кастрюлю», а мутный коричневый осадок выплеснул на пол. Затем, взяв из аптечки пачку активированного угля, мелко истолок все таблетки и зашил полученный порошок крупными стежками между двумя ватными дисками, тоже взятыми в аптечке. Получилось нечто вроде грубого фильтра, который как раз по размерам оказался чуть больше горловины термоса. Через него я стал процеживать воду в термос, переливая его затем в чистую «кастрюлю». Фильтровалась вода медленно, хотя эффективность угольного фильтра, как такового, оставалась низкой, как бы я ни старался хорошо измельчить таблетки. Всё-таки, угля было слишком мало.

Процедив воду, я установил «кастрюлю» на спинки опрокинутых стульев так, чтобы она находилась на некотором расстоянии от пола, а потом положил под неё восемь таблеток сухого горючего – всё, что у меня было. Через пятнадцать минут, после того, как таблетки прогорели, у меня было два литра кипятка. Кипела вода слишком мало, всего восемь минут, но даже это уже было хорошо. Забросив в воду немного лимонника, я доел сиротливо лежащие в кармане батончик и орехи, обжигаясь, залил в себя половину воды, перелил остаток в термос и завалился спать прямо здесь же.

Глава 5

Вбивая зубья кошек в фирн, я поднимаюсь всё выше. Темнеет. До седловины осталось совсем немного. Лёгкий скальник перед ней прохожу ходом, свободным лазанием, не обращая никакого внимания на летящие из под моих лап вниз камни. Всё равно я один.

Седловина, на которую я вылез, была узкой, только на одного-двоих. Всего около метра шириной. Площадки никакой не было и в помине - острый, как забор, гребень, узкая прореха в скалах, словно надорванная прорезь для пуговицы в огромном неухоженном пиджаке великана, уснувшего навеки и создавшего складками своей одежды эти безумные хребты.

Осторожно, боясь упасть, я сажусь на «забор» и смотрю на запад, где быстро разливается киноварь заката.

Кровавое солнце безумным джокером скалится на меня, шепчет и уговаривает соскользнуть вниз, добавив свою кровь в палитру вечерней расцветки. Лучи ласково поглаживают мою обветренную, искусанную морозом и снежной кашей морду, как самая лучшая на свете любовница. Любовница, держащая за спиной отравленный кинжал.

Весь этот мир – горы, походы – отрава. А другого мира у меня нет. Я отравил сам себя, доверившись обманчивым тёплым прикосновениям. Заблудился в бесконечном лабиринте созданных подсознанием иллюзий. Я создал себе самую страшную и устойчивую форму безумия, в которой реальный мир так тесно переплёлся с ирреальным миром, безукоризненно подогнанным под реальность и, в конце концов, превратившимся в подводную часть айсберга моего бытия.

Человек, который считает себя рысью. Создание, влачащее довольно жалкое существование, вместе с тем превратившееся в идол для многих начинающих туристов и альпинистов своего региона.

Стоит только пожелать и чуть сместиться вперёд, как я умру. Стоит только пожелать.

Я опускаю взгляд вниз, на склон, всё ещё освещённый последними лучами солнца.

Метрах в двадцати ниже я вижу фигуру в сером балахоне, с ледорубом в руках. Человек свободной рукой откидывает капюшон, и я узнаю сына.

- Пап! Ты чего там застрял? Тебе помочь? Пап?

В это же время сверху, со скалы, начинают сыпаться камни. Один из обломков скалы с грохотом падает рядом со мной и я просыпаюсь.

***

Сознание ещё несколько секунд приходило в себя, пока до меня не дошло, что грохот не прекратился. Ещё несколько мгновений я пытался понять, что происходит, пока, наконец, не сообразил, что грохот доносился с той стороны «вагона», откуда я пришёл. Кто-то явно хотел со мной пообщаться. Только вряд ли для того, чтобы потравить анекдоты за кружечкой кипятка с лимонником.

Стоило только окончательно проснуться, как в голове возникла знакомая муть. Снова эта тварь! Видимо, попала внутрь «поезда» через одну из прорех в обшивке крыши. Твою же мать, ну неужели здесь действительно больше некого сожрать, кроме меня?! С трудом прогнав из головы настойчиво лезущего туда монстра, я забросил на тележку рюкзак, термос с водой, два стула и помчался к другим дверям.

Некоторое время ушло на то, чтобы разобрать баррикаду. Торопился я так, что не обращал внимания ни на ноющий таз, ни на вспыхивающую боль в плече и лапах. Чёрт, так у меня никогда ничего не заживёт! Проклиная преследователя, я, наконец, вывалился в «тамбур» и подпёр стулом ручку. Это задержит преследователя ненадолго. Зато следующую дверь я не просто подпёр вторым стулом, но и тщательно привязал ручку двери к спинке срезанною с рюкзака стропой. Пусть повозиться, скотина.

Судя по возмущённым воплям и стукам, «скотина» как раз пробежала столовую и попробовала проникнуть в «тамбур». Ага, удачи.

Этот «вагон» подробно исследовать я не стал. Коридор шёл вдоль стеклянной стены, за которой находились комнаты со столами, разбросанными на полу непонятными предметами, распахнутыми шкафами и ящиками. Всё было ясно и так – здесь уже побывали до меня. И вынесли отсюда всё, что могло пригодиться. Если тварь, преследующая меня, так легко смогла сюда проникнуть даже несмотря на захлопнувшуюся дверь, то вряд ли ей подобные оставили «поезд» без внимания раньше. Не знаю, сколько лет назад этот монстр сошёл с дороги, но разграблен он был уже очень давно. Только в компьютерных игрушках главный герой находит в развалинах еду, оружие, патроны и медикаменты, несмотря на то, что апокалипсис случился не вчера и не позавчера. Реальность сильно отличается от фантазий.

Я не стал заходить в комнаты, предпочитая осматривать их через стекло. Мне кажется, что это были лаборатории. Мёртвые мониторы, множество разных приборов, провода, в некоторых даже клетки. В одной из таких комнат стояло несколько больших клеток, в которых я бы вполне поместился. И они не были пусты.

В эту комнату я зашёл. Клетки представляли собою не «классические» клетки в нашем понимании, а что-то вроде капсул из прозрачного пластика, но армированного металлом, армированного именно решёткой, отчего и складывалось впечатление, будто это клетки. Но это и были клетки – в каждой на полу лежал скелет, размером со взрослый человеческий.

Узники являлись антропоморфными созданиями. Две ноги, две руки. А вот ступни совершенно непохожие на мои, и пальцы рук тоже другие – к сожалению, я не мог рассмотреть их более подробно. Черепа же явно были нечеловеческими. Я совсем не разбираюсь в костях и вряд ли смог бы без подсказки интернета отличить человеческий череп от обезьяньего, но череп у умерших даже близко им не соответствовал. Ещё он не был похож на собачий или птичий, и на нём не было рогов или наростов. Пожалуй, на этом мои познания заканчивались – я просто ничего не мог сказать об этом.

Осмотрев на всякий случай комнату, и убедившись, что отсюда нечего взять, я двинулся в следующий «вагон».

Здесь располагались жилые комнаты. По крайней мере, мне кажется, что кровати должны быть или в жилых комнатах, или в публичных домах. Крайне маловероятно, что это был дом терпимости и толерантства на колёсах, поэтому я сделал выбор в пользу жилого варианта.

И он был разграблен донельзя.

Я не нашёл ни одного намёка на одеяло или одежду, хотя шкафы явно подразумевали то, что хозяева поезда одежду носили. А чего ещё туда можно было вешать? И, тем не менее, комнаты поражали одновроменно пустотой и бардаком. Всё, что могло быть оторвано или опрокинуто, таковым и являлось. Здесь очень хорошо помародёрствовали.

Впрочем, не только помародёрствовали. В одной из комнат, которая по размеру была раза в четыре больше, чем остальные, на кровати сидел труп. Точнее, уже не просто труп – мумия. Её руки были разведены назад и привязаны проводами к спинке кровати.

И да, мумия имела череп, похожий на человеческий.

Размерами, правда, она была гораздо больше меня. Как раз под те самые столы и стулья, которые я видел в «столовой». Это был труп одного из «хозяев» поезда. Впрочем, судя по тому, что я находился в самой большой комнате жилого «вагона», передо мной сидел труп самого Хозяина «поезда». Так сказать, Начальника Поезда.

И у его вытянутых ног лежал череп. Точно такой же череп, который был у тех существ, заточенных в клетки. Что это могло означать, я не имел ни единого представления.

Запах от трупа отсутствовал. А мумия должна пахнуть? Не знаю. Мой палец легко проделал в грудной клетке высохшего трупа дыру. Сколько же он здесь лежит? Мне дико интересен был ответ на этот вопрос, вот только не было тут рядом со мной всезнающего ворона, который бы прокаркал краткую лекцию о Битве за Поезд, случившейся Много Лет назад.

На всякий случай я пару раз пнул тележку – вдруг заговорит. Та предпочла заговорщицки промолчать.

Ну и хрен с тобой.

У входа в следующий «вагон» я остановился в нерешительности. Воду я не любил. А передо мною была именно вода. Грязная, мутная, с запахом классического болота, занимающая всё пространство «вагона». Это был такой же ангар, как в первом «вагоне», но заполненный непонятно откуда взявшейся водою.

Впрочем, из воды кое-где поднимались останки разрушенных стен. Они иззубренными гребнями тянулись к потолку, но, не доставая, опадали вниз, снова прячась в жиже. Я сглотнул. Лезть туда не хотелось. Но, и идти обратно тоже.

Я повернул тележку и провёл её над водой. Тележка продолжала парить и над ней. Классная штука! По крайней мере, ботинки останутся сухими. Я пожалел, что в моих многочисленных походах у меня никогда не было такой платформы. С другой стороны, не знаю, как тележка прошла бы через крутой сложный перевал. Но, на подходах она позволила бы значительно сэкономить силы.

Надев рюкзак на плечи, я уселся на тележку и принялся палкой отталкиваться от дна. Неглубоко, палка едва уходила на ладонь, хотя рядом с дверью воды было ещё меньше. Тележка же легко скользила над водой.

Стоило мне «отъехать» от дверей метров на двадцать, как дно стало уходить вниз. Полметра, метр и… я просто не смог достать дна.

Я оцепенел на несколько секунд. С одной стороны можно было радоваться, что я не сунулся сюда пешком, с другой стороны… Куда делся пол? «Вагон» не мог быть просто без пола. Следовательно, пол изначально был, а исчез позже. Почему исчез – это уже другой вопрос.

Я не придумал ничего другого, как положить палку на тележку и, улёгшись на неё плашмя, начать грести лапами. Тележка пусть и не торопливо, но легко скользила над водой. Свет проникал через прозрачный потолок, и создавалось впечатление, будто я плыву через болото в джунглях.

За моей спиной открылась дверь. Я мордой ощутил движение воздуха и оглянулся.

У воды стояла тварь в сером балахоне и с такой же тележкой, как у меня!

- Ах ты ж ублюдок! – заорал я, привстав на колени. – Пошла на хер! Отстань от меня, сука! Иди вон!

Тварь меня не послушала, а деловито поставила на воду тележку, оттолкнулась от «берега» и, достав откуда-то из-за спины здоровенный черпак, явно стыренный с кухни, погребла в мою сторону.

Сказать, что я охренел, не сказать ничего. От возмущения, которое наполнило меня, я просто заткнулся. Черпак! Это же надо, а?

Судя по тому, как быстро тварь приближалась к моей тележке, через несколько секунд здесь предстояла морская битва черпака с палкой. И где-то через час-полтора моё варёное мясо будут этим же черпаком зачерпывать из кастрюли в столовой. Возможно даже, что пустующих стульев вокруг стола там не останется. Не сказать, чтобы эта перспектива меня сильно устраивала, но вид твари с черпаком вводил в ступор.

В этот момент тележка преследователя едва не перевернулась от резкого удара, и рядом с ней из воды вынырнуло красное толстое щупальце, шустро попытавшись ухватить серого гребца. Тварь в сером балахоне ловко пригнулась и ударила по щупальцу черпаком. То на мгновение отпрянуло и мой преследователь, уронив свою адскую поварёшку в воду, молниеносным движением откуда-то достал уже знакомый мне топорик.

Щупальце атаковало его снова. Я с содроганием наблюдал, как конец щупальца раскрылся и блеснула зубастая пасть. Теперь оно больше напоминало гигантского морского червя.

Червь слепо, то ли ориентируясь на звук, то ли руководствуясь какими-то иными органами чувств, атаковал серый плащ. Тварь в хламиде лениво увернулась и взмахнула оружием, влажно разрубив часть тела червя. Брызнула чёрная кровь. Через несколько мгновений после того, как капли коснулись воды, та пришла в движение. Другие черви высовывались из воды и плыли к месту схватки, где их собрат, прижатый к тележке, уже кромсался топором.

Я слишком засмотрелся на расчленёнку, поэтому первый же толчок в мою тележку едва не выбросил меня с платформы в воду. Не сказать, что я был рад возможности разглядеть червя поближе, но возможность такая мне представилась.

Гибкая труба с зубами – подумалось мне. И быстрая. Похоже, что на моё мясо был объявлен своеобразный конкурс.

Червь был толщиной с полметра, покрытый красной слизью, словно текущей по нему вниз, обратно в воду. Головы, как таковой, я у него не заметил. Просто пасть на конце «трубы», увенчанная множеством зубов. Просто и эффективно. Червь, кажется, лениво попытался надеться на меня сверху, но я, несмотря на эту кажущуюся медлительность, увернулся с трудом. Когда пасть повернулась в мою сторону, я ткнул в неё острым концом «копья». Палка легко прошла сквозь тело монстра и вышла с другой стороны, противно чавкнув. Червь тут же резко дёрнулся, вырвав у меня оружие и ушёл под воду.

- Отдай мою палку, мразь!

Кажется, последнее время мой лексикон стремительно сократился до «отдай» и «уйди». Примитивизм выживания. Чем больше мы скатываемся назад по лестнице эволюции, тем больше теряем язык и наоборот. Богатый язык – спутник развитых и многочисленных народов. Нет народа, нет языка. Одному человеку язык вовсе не нужен, да даже десятку людей он нужен уже постольку поскольку и быстро скатывается до пресловутого примитивизма. Что впрочем, не мешает иметь завсегдатаям пивных скамеек менее богатый словарный запас, чем у эскимоса. Цивилизованный мир и, особенно, мир потребления, всё равно невозможен без примитивизма, он идёт с ним рука об руку. Я опустился на тот же уровень в выражениях, что и алкаши, всего за три дня. С другой стороны, тот архангел, который будет встречать меня по Ту Сторону, вряд ли поставит мне это в упрёк.

Сразу два червя напали на меня, но слепо зацепили друг друга, отчего их нападение оказалось неточным. Мощный удар в тележку отбросил её на добрые полтора десятка метров вперёд, к разрушенному гребню стены. Чтобы не вылететь с тележки, я обеими лапами с размаху шлёпнул о стенку, застонав от боли. И тут же заметил провода, идущие вдоль стены к концу «вагона».

Схватив провода, словно канаты, даже не думая, что они могут быть под напряжением, я, уперевшись ногами в ручку тележки, изо всех сил стал тянуть. Тележка заскользила над водой, но бешенный стук сердца колотился в груди и отдавался хриплыми стонами страха в черепную коробку – медленно, медленно, слишком медленно, не успею! Оглянувшись, я увидел, как меня преследует несколько червей, но их скорость движения примерно совпадала с моей. Что сейчас творилось на тележке серого преследователя, я не видел – от меня его скрывала стена. Да и не хотел видеть.

Мольба. В такие секунды становишься верующим. Слишком многое зависит от удачи – мрачного и жестокого  монстра в маске клоуна, плывущего в пустоте рядом с нитями человеческих судеб. Жизнь – это много для нас, но лишь капля для него, капля в бездонном океане из слёз. Часто мы молимся Богу, но на деле мы молимся именно повелителю в кровавой маске, бездумно дёргающему нити, за которые мы подвешены - словно свихнувшийся марионеточник, хозяин неизмеримых размеров театра, который он мановением перста может превратить в некрополь. Господи, молился я, пусть у двери из «вагона» будет мелко и черви не смогут туда проплыть… Мне нет разницы, кому молиться, меня не заботит, кто сидит наверху, мне даже нет дела до того, кто был тот пьяный ангел, который перепутал души и запихал меня в это неприспособленное для жизни тело. И если тенденции моего сегодняшнего дня не поменяются, я обещаю подумать о крещении. Будет рыс с крестиком. Это лучше, чем заживо перевариваться в черве или быть сваренным по кускам на местной кухне. Похоже, место, куда я попал, давало действительно мало пространства для выбора.

То ли мне просто повезло, то ли эпилептический припадок парящего среди нитей Хозяина произошёл где-то рядом с моей, но я смог ускользнуть. Видимо, котлован под водой занимал относительно небольшую площадь, так как я быстро выбрался на мелководье. Мои преследователи, судя по клиновидным следам на воде, повернули и поплыли обратно, то ли в своё логово, то ли попытать счастья с другой тварью, кромсавшей их где-то топором. Мне было всё равно. Скорее всего, больше я этого серого телепата уже не увижу.

Я позволил себе отдохнуть в «тамбуре» десять минут. Я был неимоверно измотан, а моё тело жестоко болело. И мне теперь не на что было опираться при ходьбе.

Когда я встал с пола, то ощутил, как штаны прилипли к моему заду. Я спустил их, расстегнул молнию на термобелье и сунул туда лапу. Потом вытащил и внимательно рассмотрел. Алая кровь. Из моей задницы шла кровь. Я вздохнул, снова застегнулся, натянул штаны и упёрся лбом о холодное стекло двери в следующий «вагон». Сколько бы я не старался, не сопротивлялся, не пытался выжить, только изо всех сил оттягивал свою смерть, не более того. Я не мог разобраться, что у меня там кровоточит, но, в любом случае не мог без посторонней помощи нормально обработать рану, даже если бы она была доступна. И я могу теперь просто истечь кровью. Затыкать рану бинтом? Может быть и поможет. Только надо выбраться из этого чёртового «поезда»! Вряд ли осталось больше одного-двух «вагонов». А что, если там, в последнем «вагоне», выхода нет? Такое тоже могло быть. Вряд ли я смогу выбраться обратно, в столовую, где можно составить друг на друга столы и попробовать выбраться в дыру на потолке.

А ещё у меня может возникнуть заражение от ран. Антибиотики в аптечке у меня были, конечно. Аж десять таблеток. Плюс три дня жизни. Чёрт…

Я вздохнул и вошёл в следующий «вагон».

Мне хотелось увидеть либо выход, либо просто коридор, по которому я смогу пройти вдоль дверей, даже не заглядывая в них. Толку-то, в них заглядывать? Хотелось скорее выйти отсюда, зарыться в нору поглубже и уснуть. Но, в этом мне не повезло.

В этом «вагоне» когда-то был лес. Или что-то на него похожее. Сухие чёрные стволы с мёртвыми ветвями тянулись к прозрачному потолку. Между деревьев шла прямая тропа, когда-то выложенная серебристой плиткой. Местами плитка вздыбилась бугром, а местами и просто была взломана и её осколки валялись даже среди деревьев. Ещё я видел со своего места несколько нор, с холмами земли над ними. Парочка таких нор расположилась прямо на тропе.

Не знаю, зачем нужен был хозяевам «поезда» этот сад, но, скорее всего, он высох вскоре после крушения. Возможно, нарушилась система водоснабжения. А водичка, кстати, осталась в предыдущем «вагоне».

Не сходя со своего места, я подобрал валяющийся на тропе сук. Он был относительно прямой, но весь перевитый, перекрученный, а ещё тяжёлый. Больше похожий на камень, чем на дерево. Я не стал проверять его на прочность – если сломаю, то у меня в лапах вообще больше ничего не останется.

Идти пешком через «сад» мне не хотелось – попросту было страшно – поэтому я поступил так же, как и предыдущем «вагоне»: сел на тележку и стал отталкиваться от земли палкой, стараясь ставить её на плитку как можно аккуратнее и беззвучнее. Я медленно плыл над тропою, а по обеим сторонам от меня тянулись переплетённые ветви, цепляющиеся друг за друга, тянущиеся к свету и, мне казалось, беззвучно стонущие в давно закончившейся агонии смерти. Эти деревья умирали здесь очень долго, возможно, столетие.

Может быть, у меня разыгралось воображение, но мне казалось, будто всё пространство здесь, весь объём, заполнен злобой, проклятием. Абсолютное отсутствие движения воздуха наводило ужас. Не такое отсутствие ветра, как в обычном живом лесу, когда тот всё равно живёт – трещат ветви, падают листья, шуршат о ветки птицы и мелкие зверьки. Здесь же была абсолютная тишина, полное отсутствие жизни. Я словно попал в царство мёртвых.

Главное, не оглядываться. Но, оглянулся тут же, снова физически почувствовав, как открылась и закрылась дверь в «вагон».

У входа в «сад» стояла всё та же знакомая фигура в сером плаще. Один рукав одеяния был полностью оторван, а на ткани тут и там виднелись дыры и кровь. В правой лапе, той самой, с которой был оторван рукав, тварь держала свой топорик. Капюшон откинут, кошачьи уши с кисточками развёрнуты вперёд и стоят торчком. Тележки у твари не было, видимо она была потеряна в битве с червями.

В моих глазах сейчас фигура в плаще воплощала собою апофеоз преследователя, самой Смерти, прихода которой я так боялся. Наивный человек, я верил в то, что смогу спастись, сбежать. Я отсрочивал свой конец, как только мог, но это было абсолютно бессмысленным занятием. Моё успешное выживание было бы только результатом случайности, но Охотнику на меня повезло гораздо больше. Приспособленность. Он хищник, который начал преследовать раненую, больную жертву. Мой крохотный шанс на спасение оказался всего лишь иллюзией. Очередная насмешка безумного марионеточника судеб.

Тварь в сером плаще совершенно по-человечески пожала плечами, слегка подпрыгнула на месте и бросилась в мою сторону. Она бежала быстро, но уже через несколько её шагов из нор стали вылезать местные обитатели.

Их облик не с чем было сравнить. Бьюсь об заклад, даже в атласе Брема не было ничего хоть отдалённо похожего. Размером с небольшую собаку, они были очень худыми, какими-то изломанными, как будто состоящими из палок. Четырёхлапые, с вытянутыми узкими мордами, они перемещались как ящерицы. Теперь уже весь «сад» проснулся и воздух наполнился резкими скрипучими звуками. Началась охота.

Существо в сером плаще мчалось теперь большими прыжками, пытаясь настигнуть тележку раньше, чем его поймают. Несмотря на то, что он бежал быстрее, две из них приземисто ползли ему наперерез, стремясь перехватить у платформы. Они явно обладали каким-то зачатком интеллекта или же просто были достаточно социальны, чтобы вместе охотиться, на ходу вырабатывая тактику.

Я взял сук наизготовку, готовясь столкнуть вниз тварь в плаще, как только она запрыгнет на тележку.

Существо же, прижав уши и видя, что ему пытаются отрезать путь, перешло на мелкий шаг и чуть притормозило, в результате чего «ящерицы» оказались у платформы чуть раньше него. Поймав этот момент, тварь резко ускорилась, прыгнув в первом прыжке на спину завопившей от боли ящерицы, а во втором уже на мою тележку. Я попытался подобранной палкой, словно копьём, ударить тварь и сбросить её вниз, но бездарно промазал. Серый преследователь, явно ожидая удара, приземлился на тележку левее, чем я ожидал. Мягко погасив инерцию прыжка, тварь перехватила лапами мой сук, вырвала его и, продолжая движение, крутанулась на одной ноге, ударив меня с разворота другой прямо в грудь. Удар был несильным, но достаточным для того, чтобы я отлетел на ручку тележки, а затем завалился на колени, пытаясь вдохнуть хоть глоток воздуха.

Тварь, тем временем, не прекращая двигаться, двумя быстрыми ударами сука отбросила обоих противников прочь, оставив на тропе изломанные тела, перебитые окаменевшим деревом. Остальные преследователи сразу прекратили погоню, хотя и продолжали наполнять пространство своим скрипом. Мы же плыли дальше.

Я сел, потирая ноющую грудь, и начал разглядывать существо. Оно деловито отталкивалось от тропы, и мы довольно быстро приближались к дверям «вагона». При этом существо постоянно оглядывало «лес», вероятно предполагая повторную попытку нападения.

Ростом оно было с меня. Судя по толщине четырёхпалой лапы – или руки? – телосложения довольно худощавого, то же примерно моего. Лапу покрывала очень короткая плотная шерсть. Морда, как я уже отмечал ранее, производила впечатления сходства с кошачьей, но имела очень тонкие линии, будто рисованные карандашом. Было в них что-то жутковато-мультяшное, может быть анимешное. Когда персонаж одновременно внушает симпатию внешностью и парализующий ужас чем-то внутренним, вложенным художником в невидимые, но ощутимые линии. Глаза преследователя, большие, круглые, смотрели спокойно, а на меня чуть насмешливо. В целом, если рассматривать его вблизи, существо было довольно симпатичным. Впрочем, на самом деле, нет никакой разницы, кто тебя будет есть – добрый людоед или злой.

Спрыгнув с тележки рядом с дверью, существо оглянулось, махнуло мне лапой и взялось за ручку двери. Дальше произошло совершенно неожиданное: с ручки сорвалась искра и вцепилась ему в лапу. Раздался треск, и существо тут же безжизненно осело на пол. Запахло палёной шерстью и дымом, идущим от замка.

Я не сразу сообразил, что это такое. Стоял, как вкопанный, и смотрел, пока до меня не дошло, что существо ударило током. Только услышав среди мёртвых деревьев знакомый скрип «ящериц», я встрепенулся.

Так как существо не касалось дверей, я оттащил его в сторону, а затем палкой распахнул её настежь. Скорее всего, под напряжением она уже не находилась, но рисковать не хотелось. После этого аккуратно заволок своего преследователя в тамбур, загнал туда же тележку, накинул на ручку двери верёвочную петлю и захлопнул дверь. Затем достал из рюкзака аптечку.

Проведя своим лицом рядом с мордочкой существа – просто мордой называть его язык уже не поворачивался, я ощутил дыхание. Ну, по крайней мере, искусственную вентиляцию лёгких делать не придётся, подумал я. Сев рядом, принялся осматривать повреждённую лапу существа.

Держа лапу, я не мог не обратить внимания на шерсть. Короткая, она была действительно густой и очень мягкой, даже нежной. Рассматривая и поглаживая её, я понял, почему существо носило плащ – никакой защиты от внешней среды такая шкура предоставить не могла – ни от холода, ни от жары, ни от внешних физических воздействий. Это казалось странным и немного не укладывалось в моих впечатлениях об эволюции. Впрочем, говорят, что природа не совершенна. И, глядя со стороны на людей, я с этим утверждением был согласен.

На «ладони» шерсть оказалась частично сожжена. Кожа, впрочем, хоть и пострадала, но до мяса не выгорела. Я сдул не прилипшие частички шерсти и тщательно промыл рану хлоргексидином, а затем наложил повязку из бинта. Большего я сделать для него не мог.

Некоторое время я просидел на полу, обняв преследователя и прижав к себе. Тёплый, живой, хоть и провонявший болотной жижей, в которой, впрочем, различался и его запах, похожий на запах корицы, он показался мне своим, близким, пусть даже и охотился на меня перед этим. Мне снова хотелось плакать, но я не мог – наверное, было уже просто нечем. Поэтому я и сидел, прижав к себе голову с кошачьими ушами и рысьими кисточками, поглаживая её, слегка раскачиваясь и чувствуя, как дыхание существа становится всё ровнее и ровнее.

Я не знаю, где находился сейчас. Не имел ни малейшего понятия. Существо, которое я обнял, жаждало меня убить и не являлось ни просто животным, ни, тем более, человеком. Я смотрел на эту мордочку, ощущал шёлковистую, удивительно мягкую и густую шерсть, а злобный, намазанный белилами шут глумился в моём сознании, глумился надо мною, рысом, повстречавшим тех, кто, наверное, был ему ближе всех людей вместе взятых. Только это не меняло ровным счётом ничего. Я мог выть от бессилия, но и здесь я был лишь затравленной жертвой, съедобным чужаком, но не более того.

Я не знал, как мне поступить. Убить его у меня лапа не поднималась. Остаться с ним означало преподнести ему себя в жертву. Вместе с тем, бежать мне тоже надоело. Это лишь предоставляло отсрочку. Успокоившись, прислушавшись к себе, я понимал, что меня уже лихорадило. Инфекция давно пустила где-то глубоко во мне свои ядовитые корни. Смерть была, на самом деле, лишь делом времени и делом способа. Я не мог выжить здесь. Я был уже мёртв, просто разум пока ещё отказывался это понимать.

Но, где-то внутри, возможно там же, где зарождался жар лихорадки, произрастал животный инстинкт. Возможно, он достался мне с рысьей личностью, заставляющий пусть даже и ползти на перебитых лапах, но пытаться выжить, хватаясь за всё, что угодно и стучась во все двери. Да, я буду стучаться в каждую дверь самой малейшей возможности, стучаться до тех пор, пока либо не упаду без сил, либо пока меня не убьёт тот, кто откроет эту дверь с другой стороны.

Таковы мы, звери.

Я с сожалением отпустил своего преследователя, прислонил его спиной к стене, заботливо опустив ему на уши капюшон, заглотил три таблетки антибиотика, убрал аптечку в рюкзак, сделал глоток воды из термоса, кивнул напоследок уже ставшему таким родным существу, прихватил палку и вышел в дверь, открыв её верёвочной петлёй. Дверь я не стал закрывать. Даже не знаю, почему.

Наверное, я попал в головной «вагон» поезда, так как ступил в проход между какими-то гудящими механизмами. Вокруг вились провода, стонали катушки, выли непонятные угловатые коробки. Отдельные элементы механизмов даже двигались, хоть и как-то аритмично, сбивчиво, словно двигался немощный старик. Да этот «поезд» и был на самом деле стариком, даже древним старцем, пережившим своих хозяев на столетия.

Здесь было жарко, а на полу тут и там виднелись масляного цвета лужи. Я старался не наступать на них, но временами всё равно приходилось брести по этой густой жидкости, не издававшей ни единого плеска. Некоторые лужи слабо светились.

Последнюю треть «вагона» занимала огромная прозрачная капсула из неизвестного мне материла, где в зелёного цвета взвесь были опущены толстые, вытянутые снизу вверх, чёрные цилиндры. Взвесь была окружена чем-то похожим на водяную рубашку, скорее всего, тоже находящуюся в прозрачном «чехле». В верхней части жидкость превращалась в пар и по огромной трубе переходила в соседнюю капсулу поменьше, где бешено вращалась турбина. Дальше пар уходил в третью, уже не прозрачную капсулу, а затем вновь в виде жидкости поступал обратно в первую. Картина процесса завораживала.

Я с трудом заставил себя оторваться от зрелища и пройти дальше, к очередной двери.

Эта дверь была небольшой и узкой. Настолько узкой, что тележка сюда не пролезала. Я решил пока оставить её здесь и вернуться за ней потом, попробовав разобрать и вытащить. Необходимо было разведать, что впереди.

«Тамбура» отсутствовал – я сразу же попал в кабину «поезда». Перед огромным панорамным стеклом с видом на залитую солнцем пустошь располагался ряд пустых кресел. Панель управления изобиловала самыми разными рычагами и кнопками. На меня таращились десятки больших и маленьких мёртвых мониторов, смотрели вываренными глазами десятки приборов со стрелками и неизвестными мне буквами и цифрами. Несмотря на то, что источник энергии всё ещё работал, на панели управления не светилось ни одной лампочки – возможно, те, кто управлял этим монстром, при крушении отключили питание кабины. А возможно элементарно сгорел банальный предохранитель.

Я постоял, глядя на пульт. Голова кружилась, сильно хотелось пить. Почему? Кажется, я пил воду совсем недавно? Наверное, у меня температура. Я повозил во рту языком, вызывая липкую слюну и сглотнул, пытаясь смочить внезапно рассохшееся горло. При мысли о том, чтобы глотнуть из термоса меня затрясло от желания, которое я не смог подавить. Дрожащими лапами, стуча зубами о металлическое горлышко термоса, я жадно выпил воду, даже не почувствовав её вкуса.

Из кабины «поезда» на пустошь вела такая же узкая дверь, как и та, через которую я сюда попал. Я поразмыслил, стоит ли накидывать на ручку двери верёвочную петлю или же просто стоит взяться за неё лапой, по принципу, убьёт, так убьёт. Осторожность и желание жить победили. В который раз. Дверь распахнулась неожиданно легко и принесла относительно свежий воздух. Только сейчас я понял, насколько затхлая атмосфера была в кабине. Атмосфера, которая, возможно, не нарушалась веками.

Вернувшись к тележке, я вновь попробовал протащить её через двери. Проклятая платформа никак не хотела опрокидываться, складываться или разбираться. Быстро устав возиться с ней, я стоял рядом и смотрел на неё до тех пор, пока меня не вырвало.

Я с удивлением разглядывал свою рвоту, с зелёными и красными вкраплениями. У меня возникло ощущение, как будто в животе поселился огненный ёж с невероятно длинными иглами. Пора убираться отсюда, подумал я. Уносить лапы подальше от этого адского творения давно мёртвых обитателей неизвестных земель.

На улице, глотнув свежего воздуха, мне стало легче. Солнце уже спускалось к горизонту, готовясь опустить на гигантскую сковородку пустоши ночную прохладу. Закат был великолепен своей багряностью. И ещё – убегающий кроваво-красный диск преследовали несколько облаков. И я чувствовал ветер. Лёгкий, но свежий ветерок. В общем, я сделал два вывода, один хороший, второй плохой. Хороший заключался в том, что погода могла смениться и принести дождь, а следом за ним и живительную влагу. Плохая заключалась в том, что до своего логова я не дойду, и мне придётся ночевать здесь. А значит, ночью кто-нибудь придёт в незваные гости. Звероящер ли, либо рысье существо с топором в лапах, это не важно. До утра дожить мне вряд ли удастся.

Метрах в трёхстах я заметил группу из нескольких чахлых деревьев и решил направиться туда, надеясь там закопаться в листья и переждать ночь. Опираясь на всё тот же сук, который вынес из «сада», я поковылял в том направлении. Движения мои стали какими-то неестественными, ноги норовили сделать совершенно не то, чего я от них хотел, то внезапно подёргиваясь, то подкашиваясь. Ступни в ботинках горели, словно туда насыпали углей.

Меня в очередной раз тошнило, когда пёс напал сзади. Толчок оказался столь силён, что я отлетел вперёд, плюхнувшись на живот и чудом не выпустив из лап палку. Порция адреналина, выплеснувшегося в кровь, взбодрила и я сразу перевернулся на спину, хотя это и было неудобно – мешал рюкзак. Из-за этого переворота нападающий немного промазал в своём следующем броске и вцепился мне в ногу ниже колена.

Конечно, я совсем забыл о проклятой собаке! Зато он про меня не забыл. Караулил, кружил вокруг «поезда», ждал. И ведь дождался своего!

Из моей ноги во все стороны брызгала кровь, когда пёс терзал её своими мощными челюстями. Я с размаху ударил его в голову тяжёлым, почти каменным суком. Даже не знаю, как ухитрился попасть. Пёс завалился на бок, оглушенный, с текущей из ушей кровью. Я ещё не меньше десяти раз ударил его по голове, превратив её в кашу из костей и мозга. Один вытекший глаз прилип к моему оружию, и я брезгливо вытер его о землю.

Теперь у меня есть мясо, отстранённо подумал я. Умру сытым, наверное.

Я слегка отполз от мёртвого пса и занялся своего лапой. Рана выглядела ужасающе и сильно кровоточила, но артерия повреждена не была. Ещё одна отсрочка от смерти, с горечью подумал я. Быстро достав аптечку, я ножницами обрезал вокруг раны одежду, обильно пролил лапу хлоргексидином , а затем, торопясь, нарезал коллагеновую губку кусочками и напихал их в самые глубокие участки раны. После этого закрыл её кровоостанавливающими салфетками и перебинтовал, зафиксировав повязку лейкопластырем. Потом заглотил три таблетки спазмалгона и три антибиотика. Что ж, хлоргексидина у меня осталось совсем немного, на дне флакона. Есть ещё один бинт, а салфеток больше нет. Риторический вопрос – сколько подобных схваток я ещё переживу? Ответ – а нисколько. Даже если бы у меня был сейчас чемодан медикаментов, всё равно нога уже не работала – ходить я не мог.

Мои и так отнимающиеся ноги теперь жгло ещё сильнее. Я с трудом снял ботинки и отбросил их в сторону. А потом меня снова стошнило. Включив фонарик, я безучастно поглядел на толстые прожилки крови в своей блевотине. Мысли в голове путались. Где-то из подземелья подсознания в такт сердцу долбился лишь один вопрос – за что? Я безжалостно подавил его, запинав обратно – не важно за что и нет разницы, почему - так произошло и этого достаточно.

Я лежал, глядя на звёзды. Жизнь утекала из тела с каждым биением сердца. Я потерял ощутимое количество крови и был сильно обезвожен. Сколько я ещё протяну? Чуть дольше, чем до утра, при лучшем раскладе.

Впрочем, нет уж. Хер вам. Я протяну чуть дольше. Я доберусь до глоток всех, кто хочет меня убить, и буду грызть их, пока не издохну.

Хер вам, ублюдки.

Включив фонарик, я дополз до мёртвого пса и распотрошил его. Пачкая снаряжение кровью и достав из набора для розжига несколько пропитанных парафином дисков, я поджигал их по очереди и жарил на мягком, плавящим мрак, огне, сначала печень и сердце, а потом почки пса. Мне было всё равно, что они оставались полусырыми или что в них могли содержаться токсины или паразиты. Для меня это не играло уже никакой роли. Я просто добавил себе ещё три-четыре часа жизни.

В голову пришла мысль, что вместе с псом-людоедом я пожираю сейчас и Володю. Не выпуская из лап полусырые куски мяса, я лишь усмехнулся такой иронии судьбы. Никогда не знаешь, как она к тебе повернётся. Прикуп на гигантском столе покера, где повышая ставки ты проигрываешь не только тело и душу другим игрокам. Ты проигрываешь нечто большее – то, что сделал за всю свою жизнь и то, что мог бы сделать, если бы не проиграл. Мы всегда преуменьшаем ставку при жизни и преувеличиваем перед самой смертью. Такова природа человека, и, к сожалению, моя тоже.

Небо было чистым, поэтому уверенно приближающуюся к моему огоньку фигуру я увидел загодя, метров за двадцать. И совсем не удивился, когда, сжимая в лапе топорик, к нам с мёртвым псом подошёл мой давнишний преследователь.

- Вот она, смерть, правда? – спросил я у существа. В моём воспалённом лихорадкой сознании мы уже плыли в пустоте – преследователь, я и мёртвый пёс.

Существо серьёзно кивнуло. Оружие оно небрежно сжимало в здоровой лапе. Бинт на пораненной всё еще держался – у существа вполне хватало разума не сдирать повязку.

Я вытер вымазанные в крови пальцы о свою одежду и лёг, закрыв глаза. Сопротивляться сил не было совершенно никаких. Я слышал, что попавшая в капкан рысь, осознав, что не может освободиться, ложиться рядом и просто умирает, больше не сопротивляясь. Я тоже лёг, готовый умереть, осознав, что уже не могу выжить. Слишком сильно устал, слишком ранен и вымучен. Куда я попаду после этой смерти? Да какая, в общем-то, разница…

Я почувствовал запах корицы, когда преследователь лёг рядом и прижался ко мне своим тёплым телом. Широкий плащ укрыл нас одеялом, а мягкая часть моего рюкзака заботливо переместилась мне под голову. В который раз за эти сутки я снова заплакал. А где-то над нами, в бесконечной глубине миллионов миров, безразлично крутились звёзды. Звёзды чужого мира.

Третья часть