Почти как рысь. Часть 3 (фантастика)

рысь

Заключительная, третья глава фантастической повести "Почти как рысь". Странный постапокалиптический мир и балансирующий на грани безумия главный герой.  Где находится граница между реальностью, предсмертными переживаниями и фантазией? Не вините его. Он не хороший и не плохой, он такой, какой есть, пытающийся сжиться с самим собой и при этом подчинённый лишь одной цели - выживанию.

Предыдущие части:

Часть 1

Часть 2

Мы умрем с тобой живыми

В этом городе вдвоем

На руинах херувимы

Будут петь перед огнем

И росой покроет тело

И померкнет навсегда

Почернеет наше небо

Путь открыв на небеса.

И цветы в пыли зачахли

Старый храм теперь наш дом

Мы умрем с тобой живыми

В этом городе вдвоем

 Нам не дано понять,

Что значит слово «грех»

И нам не страшно жить в грехе

Забудь их всех!

Забудь их всех!

Забудь их всех!

Забудь их всех!

Geval, «Умрём живыми»


Книга 1. Часть 3. Боль.

Глава 1.

Нити судьбы плывут и липко плетутся в безумную паутину с непостижимым трезвому рассудку узором. Пьяный марионеточник судеб, паря где-то вверху, на немыслимой высоте, смеётся, кривя рот в улыбке, оскале, в котором давно уже нет ничего разумного.

Огромный сырой вонючий подвал - и мы, грязные оборванные куклы, трясущиеся и кривляющиеся в угаре своего создателя. Насильник-марионеточник бьётся пьяным припадком над распахнутым люком большого дома, своего царства, жестокого и мрачного королевства боли и зла, в самой преисподней которого болтаются его тряпичные рабы.

И где-то там, наверху и снаружи дома, по аккуратно выметенным дорожке и крыльцу, поднимается к роскошной двери и тянет за массивную бронзовую ручку, украшенную резными ангелочками, фигура в черном балахоне. Дружеский визит. Смерть и Судьба, идущие рука об руку. Именно их ты увидишь в свою последнюю минуту. И тот самый свет в конце тоннеля – лишь полоска света в приоткрытом подвале, из которого создатель на гнилых нитках вытащит свою сломанную, сдохшую куклу. Не более того.

Помни – как бы серьёзно ты не играл, здесь, внизу, на прогнивших подмостках преддверия ада – это не твоя игра. И ты даже не актёр. Позволь нитям делать то, что от тебя хотят, и, возможно, тебя вытянут наверх не самым первым. А возможно, и нет. Ты не угадаешь. Никогда.

Играй, марионетка, играй. Иного тебе не дано.

***

Хотел бы я очнуться после нынешней смерти так же, как после прошлой. Сразу бы, пусть и от боли, жестокой и пронзительной, но однозначной и всё расставляющей по своим местам. Сейчас же я метался в лихорадке, сменяя на воспалившемся кожном покрове обильную росу пота и озноб мороза. Понятия не имею, где находился все эти дни – мои глаза были закрыты плотной повязкой. Лапы привязали широкими ремнями, ибо я слишком сильно бился на своём ложе, терзаемый волнами бесконечной муки. Меня протирали, мыли, перевязывали, даже поили водой, удерживая голову. Ноги, которые, как и руки, были привязаны к кровати, невыносимо горели, словно какой-то усердный палач надел на них горшок с раскалёнными углями. Я плакал от боли и кричал так, что боялся за свои лёгкие. В редкие же минуты затишья и покоя я лежал и втягивал пылающими ноздрями воздух, пытаясь по запаху определить, где нахожусь.

Я лежал не в больнице. Это я точно знал. Кроме вони моих нечистот и липких сладких ароматов крови и гноя, здесь не было привычных для любого цивилизованного человека запаха лекарств и стерильности, а также того самого ощущения безнадёжности, которое так знакомо каждому жителю нашей необъятной страны.

И те, кто меня кормил, кто вытирал и мыл от испражнений… Шелковистое прикосновение короткой мягкой шерсти, абсолютно молчаливое и непринуждённое, но заставляющее сердце биться быстрее и быстрее. От страха.

Оставалось лишь лежать, во тьме и ужасе, скуля от безысходности и отчаяния, распятому на грубом и жёстком ложе, с которого периодически скребком убирали то, что вышло с охваченного лихорадкой тела. И когда холодный острый металл касался меня, я вздрагивал и молил о том, чтобы всё это прекратилось, чтобы острое лезвие вскрыло моё беззащитное горло, и я бы умер, умер бы окончательно и бесповоротно, безо всяких штучек с треклятым воскрешением!

А потом наконец-то пришёл благословенный сон. Не тот калейдоскоп безумия, что мучил мозг воспалённым воображением. Другой сон. Более глубокий, в который я провалился, словно Иона в чрево ненасытного чудища.

***

Мягко и разлаписто переваливаясь на специально подспущенных колёсах, мой джип крадётся среди высоченных бодулей высохшей травы, легко подминая под себя молодые дубки и чахлые берёзы. Хищник. Хотя я и сижу за рулём и рычагами, но он живёт своей собственной жизнью, хрипя от вожделения и пуская пену из перепускных клапанов, гоняя в себе кипящую кровь моторного масла и антифриза. Мощные грунтозацепы выбрасывают в нетерпении грязь, а сам механический зверь в нетерпении сдерживается, готовый бросится вперёд, на добычу, чтобы подмять её под себя и, давясь и чавкая своим жадно лязгающим нутром, проглотить, не дав иным, конкурирующим хищникам и падальщикам, отогнать и сожрать добычу. Таков наш мир. Успей первым, иначе не успеешь никогда.

Я поглаживаю длинный ствол карабина. Чернёный металл приятно ложится и ласкается в лапах. Он тоже весь в вожделении, предвкушении, дрожит и желает вкуса жертвы. Мы крадёмся через заросший лес к полю, где подбирают опавшие после уборки урожая зёрна жирные фазаны, тяжёлые и неповоротливые после своего пиршества. Дикие козы, что приходят на поле пастись, осторожны и быстры, но ведь и мне не нужно с копьём за ними бегать. Добыча будет. Вкусная и истекающая кровью, бьющаяся в агонии смерти перед тем, как попасть на смазанную маслом сковороду или в жадную пасть разогретой духовки.

Из под сминающейся зелёной травы под колёса выплывает замшелое бревно, но я лишь прибавляю газ. Злобно рыча, джип, пробуксовывая и содрогаясь, переползает через препятствие. В зеркало заднего вида краем глаза я замечаю, как из под колёс в сторону отлетает нечто большое, круглое и блекло-жёлтое. Остановившись и прихватив карабин, я не торопясь выхожу наружу.

От разогретого металла капота идёт марево. Проведя лапой по подрагивающему боку машины, я прохожу к тому самому бревну, через которое мы только что переползли, и безучастно гляжу на труп, лежащий за стволом. Я не подхожу к нему близко, но и с моего места видно, что тот находится там уже давно. Вздувшимся лицом вверх, с выклеванными местным помоечным вороньём глазницами, среди зарослей травы и молодой поросли дуба лежит пожилая женщина. Над её телом уже тоже хорошенько потрудились птицы и мелкие хищники. Раздавленная тяжёлыми колёсами корзинка для грибов валяется неподалёку. Не приближаясь к трупу, я подбираю корзинку. Ивовые прутья, переплетаясь искусным рисунком, сейчас напоминают кости. Старческие кости. Сухие и ломкие.

Я сажусь обратно в машину, равнодушно забросив корзинку на заднее сиденье. Конечно, можно вызвать полицию, но сюда они просто так не доберутся и на это уйдёт много времени. Возникнут вопросы и ко мне, какого чёрта я здесь делал, например. Если ещё и узнают, что я был здесь с оружием, без лицензии на охоту, то карабин могут конфисковать. А если бабушка умерла не просто от сердечного приступа или от того, что запнулась и упала головой на острый сук, а погибла насильственной смертью, то в духе наших правоохранительных органов будет на меня же это и повесить.

Нет ничего худшего в человеке, чем равнодушие. Так говорит один мой друг.

Я с ним согласен.

Я не ищу себе оправдания. Я стал равнодушным и озлобился. Да, я могу сказать, что поведение людей вокруг сделало меня таким. Я живу в мире обмана и насилия, лишь прикрытого тонкой марлей цивильности. Но я также знаю, что это не оправдание. Есть люди, которые сохранили в себе много светлого и доброго, не изменились под давлением гнили и грязи окружения.

Я не из таких.

И сам себе противен.

Корзинку я выбросил на помойке.

***

Больше всего ненавижу именно такие сны. Настоящими кошмарами всегда являются лишь видения нашего прошлого, которое хочется забыть, упрятать подальше, поглубже, и никогда не доставать, отряхнув от пыли. Именно такие кошмары кажутся ещё более реалистичными, чем то, что происходило на самом деле. Словно сцены из прошлого целиком были сохранены под коркой головного мозга и переносятся в подсознание во всех деталях и цветах, куда более полных и подробных, чем воспринималось в прошлом. Переносятся, чтобы терзать нас тяжёлыми ночами, выжигая обессиленную душу калёным железом.

Я честно стараюсь относиться к этому философски. Слишком часто у меня не получается.

Полежав несколько минут и слепо, всё ещё находясь под влиянием только что вновь пережитого куска собственного прошлого, пялясь в потолок, я далеко не сразу осознал, что повязки на глазах больше нет. Как и засаленных ремней, что удерживали мои лапы ранее. Видимо, болезнь ушла, не попрощавшись и тихо прикрыв за собой дверь, а я снова выжил. Даже не знаю пока, хорошо это или плохо. А может быть, сейчас распахнётся вот та дверь и ко мне зайдут старые друзья - Кенгу и Шем? Зайдут, улыбающиеся и счастливые, присядут на край кровати и расскажут, как на импровизированных санях волокли меня по льду реки, а я стонал и метался в бреду поломанным телом, то и дело пытаясь упасть с волокуши и уползти в одно мне ведомое место покоя и уюта, мира без боли, страха и крови, без собак-людоедов и без перебитых на высоте верёвок, без схваток с кошмарными существами и без выбеленных костей давно погибших существ. Скажут, убедят меня в том, что помешательство моего сознания, вызванное горячечным бредом, наконец-то закончилось.

Никто не зашёл.

Я начал изучать комнату, в которой находился. Она была площадью с гараж на две легковых машины, но довольно низкая, с голыми каменными стенами. Моё ложе было сделано из дерева, а лежал я просто на голых выскобленных досках. В помещении вокруг стояло ещё несколько таких же деревянных топчанов, и каждый из них был покрыт пушистым покрывалом, под которым проглядывался матрац. Такая явная несправедливость меня почему-то возмутила.

Я попытался расшевелить своё одеревеневшее от долгой неподвижности тело, и тут же обратил внимание на ещё один возмутительный факт.

Я был абсолютно голым.

Не просто раздетым – начисто выбритым. Я и так никогда не страдал повышенной волосатостью, но тут я был выбрит, как говорится, от и до. Гладенький, как куриное яичко. Мои собственные яйца, наверное, блестели сейчас так же.

Я с трудом поднёс непослушную лапу к глазам и внимательно осмотрел кожу. Волосяной покров на ней отсутствовал напрочь. Как будто бы выпал.

Подумалось, что надо будет спуститься и поискать на полу, посмотреть. Меня заинтересовал этот вопрос. Нет, не поймите неправильно – просто если волосы выпали, то мне интересно, что, чёрт возьми, могло такого со мной приключиться, в результате чего это произошло. А так-то да, экономия времени и денег на бритье и стрижке будет существенной. Во всём есть свои плюсы, правда?

Какой я практичный, аж тошнит.

Осталось лишь выяснить, где я нахожусь. Вообще, припоминается мне, что началось всё с похода в горы. Я шёл со своими друзьями в горный маршрут. Секс с Кенгу, обглоданные собственными собаками останки охотника Володи, нападение обезумевших от голода и крови тварей на нашу команду, ужас скольжения и падения с высоты, поедание моей разбитой плоти заживо. Пожалуй, это будет самый незабываемый поход в моей жизни. Незабываемее некуда.

Я успел ещё отметить, что в помещении относительно тепло, что было просто удивительным для постройки из камня. Поэтому вот на Руси и не получили распространения каменные замки – в нашем климате в них вымерзнешь быстрее, чем тебя заморят осадой. Победителям после штурма даже развлекаться будет не с кем.

На этом месте мои мысли прервала приоткрывшаяся дверь и я с поднявшимся внутри живота комом ужаса понял, что приключения ещё далеко не закончились.

Всё ещё только-только начиналось.

А где-то наверху, над гнилыми досками потолка, пьяный марионеточник, отирая эпилептическую пену с ухмыляющегося рта, пальцами и привязанными к ним нитями создавал новый замысловатый сюжет древнего танца. Танца, называющегося жизнью.

Вот только конец у него тоже всегда один.

Пляска смерти.

Глава 2.

- Много ещё собирать? – обратился я к своему спутнику, устало разогнув ноющую спину.

Мой напарник не был взрослым. По человеческому понятию, пожалуй, ребёнком лет восьми. Вместо ответа он удостоил меня взглядом, одновременно отобразившим сарказм, снисходительность, добродушие и искреннее пожелание не задавать глупых вопросов. Поняв, что послабления от юного тирана ждать бессмысленно, я со вздохом принялся дальше ковырять заострённой палкой мягкую чёрную землю.

Детёныш, впрочем, всё же продублировал красноречивый взгляд образом картинки с полной корзиной, с горкой, наглядно продемонстрировав, как «много» ещё необходимо собрать.

Я находился здесь уже что-то около месяца. Местного месяца, конечно. Он тут примерно чуть более тридцати наших часов. Многовато, но приспособиться оказалось несложно. Из опыта многодневных экспедиций в пещерах хорошо известно, что человек в абсолютной темноте переходит на иной режим бодрствования и сна, чем на поверхности, и цикл там тоже становится более стандартных суток. Если нет смены дня и ночи, то меняется и режим. Чувство, хорошо знакомое современным затворникам городов, живущих наедине с компьютером. Те вспоминают о реальном мире зачастую только при поломке электронного друга, и вместо квазиобщения по Сети им приходится оторвать свой зад от стула, выпрямить скрюченные от клавиатуры пальцы, вспомнить речь и сходить в сервис или магазин. Искусственное освещение сбивает наши биологические часы, которые у всех здоровых личностей настроены на смену времени суток. В небольших пределах организму абсолютно без разницы, больше их длительность или меньше.

Вот и у меня проблем не возникло. Больше сплю и дольше бодрствую.

А вот с общением до обидного долго не ладилось. Нет у них языка. И имён нет. И даже жестов практически нет, по крайней мере, в будничной жизни. Есть жесты приветствия, какие-то семейные – это понятно. Жестикуляции же, заменяющей язык, как способа общения, нет. Она им попросту не нужна.

Они что-то вроде телепатов. Только передают не мысли, а создают образы, которые чувствуют собеседники. Зачем имена, если достаточно просто передать внешность того, о ком «говорят» или к кому обращаются? Довольно интересное эволюционное развитие. Их предками явно были какие-то похожие на наших кошачьих существа, и голосовой аппарат под членораздельные звуки не сформировался. Они способны рычать, урчать, выражать вот таким примитивным «языком» эмоции, но не более того. Зато, как оказалось, легко общаются образами.

Я легко чувствовал, какие образы предназначались мне, но сам формировать и отправлять нужные учился трудно. Мой «врач» потратил на меня немало сил и времени. Результат того стоил: на сегодняшний день я мог общаться с любым жителем города почти без затруднений, привыкнув составлять понятные образы и подчёркивать эмоциональную окраску своих чувств так, чтобы их улавливал собеседник.

Поначалу приходилось сложно. Вот какой картинкой вы охарактеризуете свой голод? Или усталость? А симпатию? При этом образ должен быть понятным и необидным. И соврать, кстати, не получится – в образе ложь сразу почувствуется. Так что «разговаривать» мне ещё было иногда трудновато – приходилось долго думать над какой-нибудь особенной «картинкой».

Впрочем, основная проблема заключалась не в этом. Я никак не мог понять, зачем был им нужен. Может, я находился на своеобразном испытательном сроке? И он связан с моим внешним обликом? Нет, понятно, что внешне я от них… несколько отличаюсь. Но у них явно иная схема зрения, чем у людей, совершенно другое его построение и, соответственно, восприятие. Я не сразу это понял, только недели через две пребывания у в поселении. Не сразу сообразил, почему обращаясь ко мне, в транслируемом образе я выгляжу совсем не так, каким привык себя видеть в зеркале. А, скажем так, как сам себя воспринимаю. Как териантроп-рысь. Для них я одновременно и чужак, как нечто неизвестное, и почти свой. Вот и держат поближе, чтобы разобраться. Наверное. А что будет в том случае, если меня не признают своим? Иллюзий питать не хотелось – несмотря на внешнюю «цивилизованность», эти ребята хищники. Вон, какие острые зубки… да и втяжные когти не отстают.

Детёныш оторвался от своего занятия, поднял голову и взглянул чуть удивлённо, видимо почувствовав мои страх и беспокойство. Ведь мы всего лишь собираем коренья, чего бояться? Даже не знаю, есть ли у них размышления о смерти, страх насилия или чувство безысходности. Или, вот как они воспринимают, например, время? Что для них будущее и что такое прошлое? Как это выражается образами? Как хранятся эти образы, в каком виде? Фотографическая ли у них память и как у них вообще работает воображение, фантазия? В своём человеческом обществе мы не задумываемся об особенностях восприятия ни своего собственного, ни животных, которые с нами сосуществуют, так как живём во многом интуитивно, а наши поступки часто обусловлены определёнными эмпатическими связями. Но ведь и эти существа, скорее всего, живут точно также, вот только мыслительные процессы проходят у них совершенно по-иному, а эмпатия поставлена на недостижимый для большинства людей уровень, объединяя жителей в единый конгломерат с полным отсутствием конфликтов между его связями.

Скажите мне, как с помощью образного мышления выразить оценку «хорошо» или «плохо»? Вероятно, можно, в том случае, если предполагается моделировать ситуацию и сравнивать понятия в перспективе. Не уверен только, что у этих ребят вообще есть понятие перспективы. Хотя, конечный смертельный результат образами они могут передать. Например, в рамках техники безопасности мне показали, что произойдёт, если я напьюсь воды из горячих источников, что расположены в дальней пещере, на окраине поселения. Скажу вам, что Спилберг точно бы застрелился от зависти. Может быть, у них хорошо, когда ты и твоё племя живёт, а плохо, когда умирает. Примитивизм? Не знаю, честное слово.

Малыш пододвинулся ближе и успокаивающе потёрся мордочкой о мою руку, послав не картинку, но тёплую эмоцию, призванную приободрить. Я пока так не умею. Поэтому в ответ просто мягко обнял детёныша и несколько раз погладил промеж высоких ушей с кисточками.

Кошачьи, наверное, во всех мирах одинаковы. Хочешь подружиться – погладь. Главное, чтобы искренне.

Малыша погладить несложно, он всё же ребёнок, такой же доверчивый и неискушённый, как и все дети, независимо от вида и расы. Подойти и погладить обвешанного оружием и бугрящегося мышцами воина в селении, скорее всего, будет актом самоубийства. Словно зайти в клетку к дикому тигру. Результат, наверное, будет тем же самым.

В голове непроизвольно закрутились видения, как изменится выражение морды воина, одного из тех, что охраняет вход в город, если я подойду к нему, обниму и начну гладить. Вот как это – хорошо будет или плохо? Как это будет выглядеть с их этической точки зрения? Будут ли они потом порицать меня? Или просто убьют на месте?

Детёныш посмотрел на меня с каким-то сомнением и одновременно, как мне показалось, с весёлой искрой в глазах. Видимо, я представил сцену с воином слишком уж «громко».

Выбросив рассуждения из головы, я вернулся к своему заданию – поиску кореньев в земле с помощью заострённой палки.

Собранные коренья, пахнущие прокисшим молоком, мы тщательно промыли в ледяной воде речушки, хоть и небольшой, но весело бегущей среди редких искривлённых деревьев и низкого скудного кустарника. Согрев посиневшие от холода лапы на животе под одеждой, я нарезал тонким острым камнем узловатые, похожие на клубни топинамбура, корешки, на ломтики. Мой спутник нанизал их на толстую нить, сплетённую из неизвестной мне грубой травы. Сама нить была бережливо намотана на деревянную катушку, а её конец вдёрнут в костяную иглу, которой маленький рыс (так я звал для самого себя представителей этого селения – а то у них даже не было собственного наименования) быстро и ловко орудовал, продёргивая нитку.

После того, как мы закончили с нарезкой и нанизыванием, детёныш «объяснил», что необходимо растянуть нить с ломтиками между деревьями и подождать пока корешки подсохнут, обретя определённую кондицию - в голове у меня сразу появилась картинка со слегка коричневыми срезами ломтиков. По готовности мы перенесём их в город и подвесим в специальном помещении в кладовой общины. Образный язык тем и хорош, что можно легко объяснить, что делать. Быстро и понятно. И запоминается лучше.

Очень практичный народец.

***

Расположившееся у подошвы горы небольшое селение было полностью выстроено из камня и обнесено высокой каменной же стеной. Внушительные блоки строго прямоугольной формы поражали тщательной подгонкой и укладкой друг на друга без единой капли раствора. Чистая, без вкраплений, жёлтая порода камня на солнце казалась сияющей золотом, словно мы входили в город древней богатой цивилизации. Стена возвышалась над нами на добрый десяток метров, столь идеально отшлифованная, что гляделась золотым зеркалом в ожерелье скал, подарком для бога, исполина, который когда-нибудь, да явится в тот мир, что покинул тысячелетия назад.

Невысокие одноэтажные дома жителей четырьмя строго прямыми улицами, настолько широкими, что по ним свободно смогли бы разъехаться два грузовика, просторно раскинулись между оборонительной стеной и невероятно огромным скальным останцем, торчавшим из облесенного поднятия на гигантской равнине. Сам останец, словно золотой совиный коготь немыслимых размеров, изгибался в противоположную сторону от поселения, где в толще его породы были прорублены глубокие ходы и пещеры.

Одна из улиц, проходившая прямо перед самой скалой, своей формой представляла нечто похожее на половинку луны, где свободно разместились бы все жители города. Видимо, оно служило чем-то вроде площади, хотя я ещё ни разу не видел, чтобы на ней собирались.

Вдоль площади в мягком камне скалы тянулись вырубленные широкие ниши в два яруса. Самый верхний из них располагался примерно на одном уровне с защитной стеной. Удивительным казалось то, что в этом каменном коридоре, открытом в сторону улицы, совершенно свободно, у всех на виду, стояли большие стационарные арбалеты. Их чёрные серповидные наконечники полутораметровых (!) стрел, резко контрастируя с золотыми стенами, смотрелись мрачно и зловеще. Не думаю, что тетива на арбалетах была натянута, но стрелы уже лежали на своём ложе, готовые вцепиться в жертву и выпить из неё жизнь как можно в более скорое время после отдачи приказа… Только кто будет той жертвой? Почему они нацелены именно на город? Последний предполагаемый рубеж обороны? Или, что-то ещё?

Я боялся спросить рысов. Как-то не хотелось, чтобы меня приняли за шпиона. В поселении нет, на чём можно повесить – только если отвести вниз, до границы леса. Проще утопить в тех же ядовитых источниках, наблюдая за отделяющейся от костей плотью. Или разорвать когтями горло. Даже у малыша, за которым я сейчас тяжело ковылял, опираясь на палку, когти выглядят… страшноватыми. Когда он их выпускает, конечно. А у взрослого воина когти, наверное, больше, чем у ягуара. Впрочем, богатство способов лишения живых существ бытия у любых развитых видов предполагает что-то продолжительное и мучительное. Кто его знает, что могут придумать эти симпатичные на вид создания?

А ещё я боялся тронуть шелуху того, что видел. Боялся обнаружить под покровами сладкой видимости сочащийся гной и ужас закулисной жизни пушистого народа. Боялся, что таковая есть. Не мог заставить себя поверить в иное, в искренность. И меня можно понять – когда долго живёшь среди людей, осознаёшь, насколько лицемерно выставляемое напоказ, и какой гнилью отдаёт тухнущее на заднем дворе.

Поэтому я не мог избавиться от липкого опасения, пускающего белесые корни в моём мозгу. Не мог, как ни старался.

Мы прошли в город через массивные сдвижные ворота, всегда открытые в дневное время, мимо приветливо махнувшего лапой охранника, левую часть морды которого, от уха до подбородка, пересекал кривой шрам, выделяющийся отчётливым белесым рубцом. Неторопливо шагая по направлению к пещерам, я крутил головой во все стороны, не переставляя удивляться. Сам город тоже был полностью каменным. Каменные жилища, каменная мостовая. Больше ничего. Ни одной статуи, ни одного рисунка, ни одного элемента декора. Совершенно никаких украшений. Небольшие дома поражали абсолютной одинаковостью и если и имели какие-то отличия, то таковые были попросту несущественными.

Я сгорал от любопытства - также дома одинаковы внутри или всё же каждая семья наделяла своё жилище хоть какой-нибудь индивидуальностью? К сожалению, за всё прошедшее время я побывал только в двух домах. В «больнице» и, собственно, в месте моего нынешнего обитания. Последнее не было моим домом и, скорее всего, я находился там под присмотром - свободные от жителей дома в поселении вполне имелись и квартирный вопрос в городе, на мой взгляд, остро не стоял.

Помнится, первое моё любопытство в отношении устройства города заключалось в поиске ответа на вопрос отопления жилищ. Несмотря на раннюю осень, ночи всё же были холодными, особенно здесь, на возвышении, но в хижинах было на удивление тепло. Научившись общаться, я, поколебавшись, задал вопрос своей хозяйке, и она направила меня к смотрителю местной системы отопления, водоснабжения и канализации.

Представляю, если бы я пришёл у себя дома на городскую теплоэлектростанцию и попросил бы рассказать, как оно всё работает. В лучшем случае меня выгнали бы вон. Здесь же, немолодой уже рыс, с седой шерстью на морде, шаркающая полусогнутая походка которого говорила о преклонном возрасте, лично, заботливо поддерживаемый молодой помощником, полностью показал мне это чудо местной инженерной мысли.

Осмотрев подземные коммуникации, я засомневался. Засомневался в том, что ребята из каменного века смогли самостоятельно возвести настолько продуманное и рассчитанное поселение. Пока я склонялся к мысли, что они заняли построенное кем-то ранее. Пришли позднее, воспользовавшись следами, чахлыми остатками того, что построила куда более развитая цивилизация. Например, та, что создала тот самый треклятый поезд и дорогу для него.

В поселении же и сейчас царили каменные и деревянные инструменты, одежда из шкур и посуда из глины. Редкие вещи из металла являлись грубо приспособленными находками из пустошей, а сельское хозяйство хоть и присутствовало, но находилось на невысоком уровне. По-моему, наибольшую роль в обеспечении жителей пищей играли собирательство и охота.

Сейчас, по прошествии месяца, глядя на жизнь пушистого народа и сам принимая в ней посильное участие, я всё больше склонялся к мысли, что, несмотря на разграничение ролей в их обществе, наличию своеобразных профессий, здесь принято было знать и уметь всё. Всё, что связано с выживанием как индивида, так и общины целиком. Рысы развились в очень и очень социальное общество, ещё более социальное, нежели человеческое. И с абсолютным отсутствием споров и притязаний на чужую собственность, конфликтов, ругани и тому подобного привычного мне социального мусора. Рысы МЫСЛИЛИ совершенно по иному, нежели люди. Вот есть серые и одинаковые дома – всё всех устраивает. Семьи исключительно моногамны, а учитывая общение с помощью мыслей, факт измен «на стороне» исключен, скорее всего, полностью. Отношения внутри семьи, впрочем, мне были пока не ясны, и что творится внутри домов, я понятия не имел. Но, на виду, как я уже говорил, выглядело всё очень трогательно и мило. Этакая идиллия.

Их слишком мало. Необходимость знать всё диктовалась соображением гарантии выживания как каждого жителя, который сам по себе являлся ценностью, так и народа в целом. И всё же, слишком многое оставалось неясным – как обстояли дела с централизованной властью, например. В каком-то виде она здесь явно присутствовала, но в глаза я её пока не видел. А какова роль армии? Она маленькая, но она есть. Воины занимались только несением постовой службы и тренировками, многочасовыми и изнуряющими, но больше ничем – т.е., в «гражданской» жизни никакого участия не несли. Можно сказать, что перед глазами у меня находилась профессиональная армия, пусть и на уровне средневековой. Только малочисленная. Да и сам город, по меркам того же средневековья, для обороны не очень-то и подходил, судя по не  высоким стенам и отсутствию рва под ними.

И всё же, если есть армия, значит, существует и противник.

С виду общество рысов казалось утопичным. Но только потому, что я размышлял как человек. С другой-то стороны, эти существа не просто не люди, а совершенно далеки от них, имея кардинально различающийся строй общества и логику мышления его членов.

Вот только смущала меня одна деталь. Если их предками были дикие хищные кошачьи, почему внешний облик получился именно вот таким? Полное противоречие канонам эволюции. Развиты ключицы, сохранилась шерсть… без подшёрстка. Небольшой хвост, вибриссы, строение ушей и тому подобное, но при этом полный переход на прямохождение и соответствующие пропорции тела, близкие к человеку. Миллионы лет эволюции, но слишком уж выборочной. Среди жителей отсутствовала большая разница в телосложении, росте, массе, форме туловища – в многочисленных деталях, которыми отличаемся мы, люди. В глаза больше бросались небольшие различия в цвете шерсти, нежели во всём прочем.

Как они смогли стать такими похожими внешне на людей? Пропорции, размеры, совсем короткая шерсть, носящая больше декоративный характер… А морды? Словно добавленные кошачьи черты на человеческих лицах, наложенные тонкими изящными движениями художника в стиле аниме. Как будто сошедшие со страниц журналов с качественным артом, все рысы были очень красивыми созданиями.

Я тонул в бездне вопросов, и чем больше выходил на каменные мостовые, тем бездна становилась глубже.

А с отоплением на самом деле всё оказалось относительно «просто». В прорубленных, скорее даже расширенных естественных пещерах, в скале раскинулось подземное горячее озеро. Хотя и с непригодной для питья водой, но зато вполне подходящей, чтобы по двум разным наклонным желобам, проходящим под мостовой и под каждым рядом жилищ, часть воды отводилась за стены крепости.

Конструкция и наклон желобов различались. В одном из них вода текла медленнее, непосредственно под полом хижин, отапливая их и предназначаясь для процедур гигиенического характера – помывки, проще говоря. Второй располагался глубже и работал в качестве канализации.

«Отопление» выводилось на равнину, в озеро – подозреваю, что местные инженеры задействовали в своих целях естественный сток. Канализация же выходила на другую сторону крепости в систему отстойников. Дальше, насколько я понимаю, в течение лета содержимое отстойников превращалось в перегной и использовалось в сельскохозяйственных целях. Масштабность в сельском хозяйстве не прослеживалась, но культивированная растительная пища в небольшом количестве в рационе рысов присутствовала.

Ещё на каждой улице находилось по два глубоких каменных колодца, связанных с небольшим водохранилищем в скалах. Туда отводилась вода с небольшого водопада, голубой лентой падающего со скалы совсем рядом с крепостью. Судя по системе водозабора, интенсивно собиралась и дождевая вода, так как только лишь один скудный ручей не мог покрыть потребности города в воде на двести пушистых душ.

Да, в городке проживало 186 взрослых и 23 детёныша. Семейных пар всего 83. Одиночными особями в большинстве своём являлись молодые, которым вероятно, рано ещё было создавать свою семью. Меньшую часть составляли пожилые, доживающие свой век.

А ещё на весь город находилось ровно сорок солдат.

Когда я посмотрел на соотношение солдат и «гражданского» населения, на запасы воды и провианта, на каждодневную работу каждого члена общины, то понял, что город балансирует на грани, временами очень тонкой и чертовски острой.

И снова стал сомневаться, уже в предыдущих выводах об отсталости культуры рысов.

Условия существования не могли обеспечить провиантом большее количество населения и поэтому рождаемость явно жёстко ограничивалась. Армия же составляла строго постоянную численность, занимая самую верхнюю процентную долю от всего населения, которое при данном образе жизни позволяло её прокормить. И сей факт говорил о постоянной угрозе извне.

Если умрут десять воинов, то необходимо будет забрать у «гражданских» этот же десяток, но тогда упадёт результативность работ на поле и в охоте. Детей же ещё нужно вырастить, а это достаточно длительный срок.

Для сохранения сформированного баланса требовалось тщательное планирование. То, что я видел внутри города, входило в противоречие с шелухой средневековья. Отлично продуманные системы канализации, отопления, водоснабжения. Маленькое, но эффективное сельское хозяйство. Глубокие понятия в гигиене и медицине. Запасы еды и воды. Вполне боеспособная армия…

Стоило копнуть глубже и примитивизм исчезал. Город поражал грамотностью и лаконичностью.

Да. И ещё у этих ребят напрочь отсутствовала всякая идеология.

Впрочем, идеологией для них стало само выживание.

***

При помощи деревянной лестницы, на удивление лёгкой и прочной, мы с малышом развесили принесенные корешки под высокими сводами каменной галереи. Частично открытая, с гуляющим по ней пронизывающим сквозняком, она заставляла зябко кутаться в меховые одежды.

Закончив работу и улыбнувшись на прощание своему маленькому пушистому спутнику, я вслед за взрослым рысом – смотрителем складов – направился за продуктами. Магазинов в городе не было, как и вообще товарно-денежных отношений в любом их проявлении, поэтому всё добытое и выращенное вначале сдавалось сюда, а затем уже распределялось по семьям. Грубо вырубленные в мягкой породе скал длинные и извилистые ходы являли собой настоящий лабиринт, немалую часть которого представляли каменные залы под самые разнообразные припасы, что могли пригодиться для жизни города. Здешние пещеры отличались большой сухостью и прекрасно подходили под использование в качестве складов. Дальние галереи, уходившие в западную часть огромной горы, имели внутри низкую температуру, и служили холодильником для быстропортящихся продуктов. Восточные галереи простирались внутри массива ещё дальше и вели в горячие залы, но как именно использовались, я пока не знал.

Смотритель складов отличался крепким мускулистым телосложением, несколько выделяясь среди остальных соотечественников. Его грудная клетка была шире, чем даже у солдат, а по мускулатуре он куда больше походил на завсегдатая спортзала, чем на худощавых и жилистых собратьев.

Судя по разветвлённости складов, общему километражу ходов и необходимости постоянно туда-сюда перетаскивать продукты и снаряжение, именно тяжёлая физическая работа накладывала отпечаток на внешний вид местного начхоза. Его более субтильного, но весьма бойкого помощника я видел редко - обычно тот проносился мимо со скоростью курьерского поезда, оставляя за собой висящий в воздухе лёгкий образ приветствия и слегка отстающую от шустрого хозяина тень.

Раз в пять дней кто-то из них, вглядываясь в свиток из мягкой коры, похожий на берестяную грамоту, испещрённую непонятными мне значками, грузил в большую кожаную сумку килограмм пятнадцать продуктов – мясо, зерно, грубую муку, коренья, порошки, травы. Однажды даже попалась вяленая рыба и четыре больших, в два моих кулака, яйца, покрытых шероховатой матово-красной скорлупой. Рыба сильно напоминала нашего речного окуня, по форме, плавникам и мелкой многорядной чешуе, но зато отличалась практически полным отсутствием мелких костей. Серое её мясо, сухое, нежирное, но чрезвычайно вкусное, вносило приятное разнообразие в рацион.

Отпущенные продукты я гордо волок своей хозяйке. Та внимательно их рассматривала, а затем заставляла рассортировывать, при этом почти игнорируя просьбы рассказать, откуда что взялось и как оно выглядело до того, как попало в заботливые лапы смотрителей складов. Такой подход выглядел, по меньшей мере, странно, так как резко контрастировал с общей позицией учить горожан как можно большему. Хозяйка, которую я называл про себя Рыся, охотно рассказывала про растения, но совсем немного говорила о рыбе или мясе. На моё острое и нетерпеливое любопытство Рыся лишь улыбалась и обещала подробный ликбез во время обучения охоте и рыбалке, мотивируя тем, что, дескать, «лучше запомнится».

И всё же, когда она отмалчивалась, я чувствовал её беспокойство. Эмоции, чувства и образы в ментальном общении плавают на поверхности, словно призрачные рыбки в быстром ручье. Ты не всегда способен уловить их и попробовать на вкус, но всё же краем глаза видишь движение и тени, скрывающиеся в глубине.

Причина беспокойства оставалась неясной. Может быть, она касалась источника мяса, а возможно исходила из неизвестного мне табу. Я не знал. Но, если честно, как туристу со стажем и, одновременно, териантропу, мне было абсолютно всё равно, чем питаться. Мясо, да мясо. По аминокислотному составу белков подходит, да и ладно.

Хорошо, что я попал в мир, где белковая жизнь. Хоть в чём-то повезло.

Отдадим должное, везло мне пока во многом. Не похоже, чтобы меня откармливали в качестве домашнего мясного животного. При этом здесь тепло, уютно и я не один. Да, не сказка, но и не ужастик. Достаточно вспомнить поезд на пустошах, чтобы осознать, как здесь хорошо. Моя мама говорила, всё познаётся в сравнении. Мне есть, с чем сравнивать.

Кстати, поезд… Загадка, ответы на которую скрываются в таком тумане, что сложно найти даже правильное направление для их поиска. Возможно, поезд лежал на пустошах тысячелетия, являясь не более чем щепоткой праха, оставшейся после гибели древней цивилизации. Но в каком огне она погибла и что было той спичкой, что зажгла столь адский костёр? Костёр, превративший мир в серое пепелище…

Если я останусь в этом мире и дальше, то обязательно начну искать ответы. Потому что мир без вопросов и поиска всегда остаётся мёртвым миром, даже если вопросы направлены к его прошлому, а не к будущему.

Глава 3

Не торопясь, тщательно и с наслаждением, я облизал палец, предварительно обмакнув его в соль. Без соли нет жизни. Хотя проблем с отсутствием соли пока не возникало, я горячо переживал по её поводу на будущее. Она была здесь немного непривычной, с ярко выраженной горчинкой, но выполняла те же самые биологические функции, а не только роль приправы и консерванта. Беда только, что употребляли её рысы в меньшем количестве, чем люди. В несколько раз. Им, наверное, хватало. Мне – нет. Я уже выпросил у «завхоза» отдельный небольшой туесок из коры, полный грязно белых кристаллов. Драгоценностью соль, ради которой в нашем мире когда-то велись жестокие войны, здесь не являлась, и это не могло не радовать.

Кстати, еду мне приходилось готовить самому. Распределение ролей на мужские и женские в обществе рысов работало как-то по иному, нежели у нас.

Засыпав синеватое мелкое зерно в глиняный горшок, я залил его водой и поставил в специальное углубление в полу. Углубление снизу и с боков через тонкие стенки покрытия прогревалось горячей водой. Вся система представляла собой разновидность водяной бани и эффективно использовалась рысами для приготовления самых разных блюд, слегка необычных для меня, но вполне укладывающихся во вкусовые восприятия. Необходимость же постигать столь необычное кулинарное искусство ни капли не тяжелила, так как занять вечер всё равно было нечем – ни телевидения, ни интернета, в городе решительно не было и вряд ли ближайшие пару столетий грозило появится, как бы сильно я этого не хотел. Изображать же классического мужика на диване было попросту стыдно, да и, боюсь, слишком опасно.

Часа через два зерно разбухнет и станет мягким, приобретя вкус, напоминающий пшено с добавлением горчицы. Я порежу туда солёное мясо и добавлю чуть-чуть густого приятно-пахучего масла, цветом и консистенцией напоминающего советский солидол. Как ни странно, но будет вкусно. Если посолить.

Пока каша распаривалась, я завёл тесто из грубой тёмной муки. Вода, мука, щепотка соли, немного мелко порезанных овощей, похожих на наш лук. Ничего лишнего. Тесто я тщательно замесил в большой деревянной бадье, со слегка подсохшими остатками от предыдущих замесов – для закваски. Потом поставил бадью поближе к «печке» - пусть стоит до завтра. Утром же быстренько сделаю лепёшки и распределю внутри «печи», а Рыся позже их вытащит, как будут готовы.

А сегодня на ужин будут вчерашние лепёшки. Мягкие, словно пропаренные, грязно-коричневые сверху и с синевой на изломе. Рыся будет есть медленно, тщательно разжёвывая пищу явно не предназначенными для этого зубами (ещё одна загадка в эволюции) и лакать воду из небольшой деревянной чашки, вырезанной каменным ножом. А я буду пить воду из подобия вазы, в большом количестве, и Рыся вновь станет смотреть на меня с умилением и удивлением – дескать, зачем так много и как можно её пить, а не лакать?

После я выйду на улицу, проветриться перед сном, наблюдая за необычно крупными звёздами совершенно иного мира, за переплетением паутины созвездий, безмолвными идеальными прорехами распарывающими небосклон чёрного купола, накрывающего безымянный мир. Я вспомнил гигантскую гусеницу древнего, хоть и наполненного извращённой жизнью, поезда, и подумал, что мир когда-то имел своё Имя. Имя, забытое в тлене времён, тысячелетия назад покрывших прахом бесплодные земли, окружающие город. История Мира, канувшая в бездну вечности, словно чёрный застоявшийся кофе вылили в гигантский ржавый унитаз.

Когда-нибудь такая судьба постигнет и тот мир, откуда я родом. Так должно быть и так будет.

Аминь.

Наша «квартира» разделена тонкими перегородками из грязно-белого, с тонкими синими прожилками, камня. Шероховатые, плоские и широкие, камни поставлены на ребро, толщиной с мой большой палец, и скреплены жёлтым глиняным раствором. У нас есть комната для сна – и она же является заодно кухней и столовой, есть также санузел – единственное помещение с дверью из толстой чёрной кожи и вентиляцией. Ещё отдельно у нас выделена комната, в которой Рыся работает. В отличие от меня, она имеет чётко определённую специализацию – лекарь. Так что её кабинет имеет наибольшее количество мебели и предметов в нашем доме – два грубых табурета, одна лежанка и стеллажи вдоль стен. Последние полностью заставлены неведомыми мне предметами и посудой из коры с травами, корешками и ещё Бог знает чем, если, конечно, у этого мира есть свой Бог.

Работает Рыся не одна, у неё есть молодая, хоть и уже семейная, помощница – аккуратная и строгая, словно учительница начальных классов. Большую часть времени она проводит за пределами стен города в поисках компонентов для «аптеки», но, бывает, что они вдвоём с Рысей сидят, «разговаривают», чего-то записывают на свитках из коры и даже экспериментируют с настоями. Под пушистые опыты попадают и мелкие зверьки и птицы, хоть живые, хоть мёртвые. Их препарируют, сшивают, ломают им кости и сращивают обратно, на них опробуют сваренные зелья. Если часы подобных опытов выпадают на моё присутствие дома, то я быстро удаляюсь за входную дверь, провожаемый двумя серьёзными парами кошачьих глаз.

Иногда мне кажется, что по приходу обратно количество мяса в приготовленной пище повышается. Я честно стараюсь считать это игрой собственного распоясавшегося воображения и молча ем, избегая встречаться взглядом с Рысей.

В жилой комнате царит полный аскетизм – две постели и два подобия шкафа, а также стол с кухонной утварью. Всё. Больше ничего. Никаких украшений, предметов роскоши, ни одного предмета социального статуса. Просто, но, как ни странно, уютно. Толстые тёплые шкуры, приятный на ощупь нагретый камень, аккуратность и чистота – раз в пять дней мы с Рысей проводим генеральную уборку, и в такие минуты я искренне радуюсь скромным размерам нашего жилища. Наводить порядок в кабинете помогает рысина помощница – с полок снимаются все предметы, тщательно стирается пыль со всех поверхностей, даже с потолка. А я в это время, проклиная всё на свете, выбиваю на улице толстые тяжёлые шкуры, на которых с таким уютом через несколько часов буду лежать и вслушиваться в дыхание своей спящей хозяйки.

Ростом она примерно с меня и самую чуть более крупновата, чем большинство самочек в селении. Крупновата за счёт мышц. Белковая диета и постоянные физические упражнения творят чудеса. Нет, конечно она не похожа на перекачанных женщин-бодибилдеров из нашего мира, но сквозь тонкую шелковистую, почти прозрачную шерсть, отчётливо прорисовывается рельеф, словно наводимый штрихами карандаша. На её животе нет ни капли жира, а обводы фигуры заставили бы позеленеть от зависти многих завсегдатаек популярных фитнесс-клубов.

И она не молода. По нашим меркам я дал бы ей лет сорок. Симпатичная, бодрая и жизнерадостная, но временами смотрящая на меня сквозь призму прожитых годов и накопленного опыта. Я удивлён, что у неё нет самчика и детёнышей. Удивлён, что живёт она совсем одна.

Точнее, жила одна.

Рыся… Доброжелательное, но ровное отношение ко мне утром и днём, с наступлением вечера начинает меняться, подобно саванне с поднимающимся ветром. Она подолгу смотрит на меня немигающим взглядом жёлтых глаз, слегка прищуренных и наполненных странным блеском. Когти из широких лап время от времени вытягиваются страшными керамбитами, но тут же прячутся обратно, как будто с трудом сдерживаясь от желания раскромсать меня на алые полосы с осколками хрупкого скелета. В комнате начинает сильнее ощущаться запах корицы, естественный для рысов, но естественный тонким ароматом, а не тем дурманом, что накрывает меня с головой. На меня нападают страх и вожделение, и тогда я прячусь лицом в шкуры, покрывающие ложе, чувствуя, как Рыся мягко ложиться на свою постель, стоящую едва на расстоянии вытянутой лапы от меня.

Мы лежим полностью обнаженные, и я, не в силах пошевелиться, ощущаю её внимание, ощущаю, как она проникает в мой разум, стискивая его пушистыми объятиями, всё более тесными с каждой ночью, которую я провожу здесь.

Мне страшно. Застарелый страх, вонючий и смрадный, выходит из тех сырых подвалов сознания, в которых монстром поселился многие и многие годы назад. Возможно, что в чреве матери он также рос вместе со мной, рос и развивался, получив свою долю в захламленных задворках под коркой головного мозга. Король задворок. Царь-пожиратель. Приходящий и уходящий тогда, когда ему вздумается.

Я умер в горах. Я умер на плоской бесплодной равнине чужого мира. Эта же тварь в мозгу пережила все мои смерти.

Я лежу и схожу с ума, жалея, что у меня нет хотя бы термобелья, в котором я ходил когда-то в горы, в далёком-далёком прошлом. Мне противен мой пот и моя дрожь, столь заметная на гладкой коже. Мне противно моё вожделение, накатывающее не меньшими волнами безумия, чем волны страха. Прибой из эмоций, с которым я не в силах справиться. Хочется чего-то привычного, из прежней жизни, сжать в лапах и уткнуться в них слезами тоски. Но всю мою одежду, все мои вещи сожгли, и теперь я одеваюсь так же, как и мои хозяева, в шкуры диких зверей. И на мне так и не выросло больше волос взамен выпавших. Теперь я белесый червь, корчащийся в агонии псевдожизни.

Сегодня, когда Рыся затеяла очередную игру с моим разумом, я ощутил на своей коже фантом шершавого языка. Повторяя телепатической забавой мои сны из прошлой жизни, она инквизитором поджаривала моё подсознание над алыми углями костра, грозящего вспыхнуть и сжечь меня дотла.

- Пожалуйста, перестань…

Мне сложно подбирать слова, но последнее время я поднаторел в «разговорах».

- Почему? – её вопрос доносит лёгкий отблеск обиды. Чёрт, может быть, я чего-то не понимаю и всё это должен воспринимать по-другому?

Я не знаю. Просто не знаю. Пожалуйста, прошу вас, скажите мне, что делать и я сделаю, но только не мучайте, отпустите…

- Ты убиваешь меня.

- Убиваю? – Рыся удивлена. - Ты абсолютно здоров. Я чувствую твоё тело. Каждую его пядь…

- Ты убиваешь меня изнутри.

Я поднимаю голову и смотрю на её тело, застывшее в полумраке. Внезапно она оказывается сверху на мне, неуловимо быстрым, текучим и при этом необычайно грациозным движением переместившись со своей постели. Дёрнувшись, я ощущаю острые когти на своей шее и замираю.

- И я чувствую твой разум, каждый его уголок. Я вижу тебя изнутри. Ты сам себя убиваешь. Ты странный. Слишком… другой.

Я вздыхаю. Мне нечего сказать. Конечно, другой. Весь мой облик кричит об этом.

Ощущения шершавого языка на моей коже из фантома превращаются в реальные. Рыся вылизывает меня и ластится, потираясь мордочкой.

- Поговори со мной, - просит она.

Как мило, когда можно говорить что-то и не прерывать своего занятия по вылизыванию.

А ещё трудно отказаться от общения, когда тебя с силой вжали в кровать и зафиксировали острыми когтями.

- О чём?

- Спроси что-нибудь. Ты ведь любопытен и всех обо всём расспрашиваешь, словно маленький несмышлёный детёныш.

Как ни странно, я успокаиваюсь. Тёплая шерсть и эмоции Рыси окутывают меня, словно плюшевым одеялом. Это так приятно, что я начинаю проваливаться в полудремотное состояние, в перину вечности. Все вопросы моментально вылетают из головы, хотя ещё пару часов назад я был ими переполнен, словно кипящий котелок с кашей.

Страх потерянно и злобно шипит где-то на помойке задворок, вожделение тоже исчезает бесследно, не оставив за собой даже облачка. Рыся играет моими эмоциями, будто скрипач перебирает струны своего инструмента, перебирает, словно ценитель.

Я колеблюсь и задаю вопрос, которым мучился последние дни. Задаю не столько ради того, чтобы получить ответ, сколько ради того, чтобы спросить хоть что-нибудь.

- Рыся, как город способен выживать при таком количестве жителей? Ведь вас слишком мало.

К моему удивлению, Рыся отвечает легко и сразу.

- Если убрать существующие ограничения, то рост населения неизбежно приведёт к вымиранию города от недоедания и болезней.

Над образом кровосмешения я долго думал, опасаясь, что у рысов нет понятия об этом процессе. Оказывается, я ошибался. Рыся поняла меня с «полуслова».

- Кровосмешение является проблемой, но разрешимой. Наш город не единственный в пустошах.

- А много их, городов?

- Не очень, но мы постоянно ищем подходящие места на пустошах, в горах, в пустыне, и основываем новые поселения, ограничивая количество жителей относительно условий существования.

- А как это решает проблему кровосмешения?

Рыся помедлила с ответом, вероятно подбирая для меня наиболее понятные образы.

- Часть молодых самок и самцов периодически уходят в другие поселения жить. Самки в одни, самцы в другие. Взамен к нам приходят молодые из этих городов. Таким образом обеспечивается приток свежей крови. Распределение происходит согласно заранее спланированному графику.

Я задохнулся от удивления. Столь сложное планирование было бы больше присуще сложной и развитой цивилизации, а не народу с каменным оружием. Слишком резкий контраст. Невозможный. Непостижимый.

- А кто занимается таким планированием?

- Собрание старейшин, во главе с самым опытным и знающим жителем города.

Ага, значит центральная власть у них всё таки существует!

- Наши возможности в общении резко возрастают, если объединить усилия нескольких особей. Помогая друг другу, старейшины дают возможность главам поселений обмениваться информацией. Общение происходит в строго определённое и оговорённое заранее время.

- А как именно создаются новые города? Кто ищет подходящие места под поселения, и откуда берутся новые жители?

- У каждого главы поселения есть два ученика, из числа наиболее подготовленных солдат. Они много учатся, и не только воевать. Они учатся выживать в пустошах. Самый способный из них, в конце концов, становится разведчиком, исследователем. Разведчики отправляются жить в пустоши, они изучают земли и то, что в них находят, обмениваются информацией между собой и с лидерами городов. Они также ищут подходящие места для заселения, такие места, где есть вода, еда и нет болезней. Если такое место находится, то исследователь становится главой нового города. Все остальные отправляют туда по несколько молодых особей, из них и складывается первое население.

- Ты сказала, что разведчиком становится самый лучший. А что становится со вторым, с тем, кто остаётся дома?

- Он сменяет лидера своего города после его смерти.

Я лежал в темноте, переваривая информацию, ощущая, что когти давно уже не впиваются кожу. Рыся уже уснула, устроившись рядом, обняв меня всеми лапами и уткнувшись холодным носом в плечо. А я лежал и боялся пошевелиться. А потом уснул сам.

Глава 4.

Свернувшись как можно плотнее, подтянув ноги к груди и спрятав в них руки, я лежу в маленькой копне сена. Восставшим кладбищем надо мною воет вьюга, и тяжёлый плотный снег наметает поверх моего скудного убежища, хороня заживо белым саваном. Сена было слишком мало, чтобы полностью в него закопаться, и я сделал себе подобие гнезда, укрывшись сверху тонким пластом сухой, вечность назад умершей, травы.

Сено находилось здесь столь давно, что уже выцвело до серого цвета, плотно слежалось и потеряло всякий аромат. Сухой климат предгорий не позволил ему сгнить и аккуратная копёшка так и лежала до тех пор, пока её не нашёл я, кое как спустившись с острого, как нож, перевала.

Четыре дня назад, при переходе через ледяную горную реку, обманувшую кажущейся лёгкостью брода, меня смыло основной струёй течения и понесло к жадно клокочущему и всхлипывающему порогу, ощенившемуся рядами каменных зубов. Освободившись от рюкзака, я уцепился за камень, каким-то чудом ухитрившись сохранить голову над поверхностью воды. Но куда больших усилий мне стоило выбраться на берег, не угодив в ревущий ниже по течению десятиметровый водопад, после которого река на километры терялась в каньоне. Всё моё снаряжение – палатка, спальный мешок, еда, спички, тёплая одежда - было безвозвратно потеряно.

Мне повезло, повезло с погодой, когда все последующие дни я шёл вверх по реке, к перевалу, в двух днях пути от которого в плодородной долине раскинулись добротные крепкие дома бурятской деревни. Когда я перешёл за перевал, моё везение, и так щедро отпущенное небесами, закончилось.

Нахмурившееся небо тужилось свинцовыми тучами, своими полными животами скребущими камни и скудную траву между ними. Зацепившись за водораздельный хребет, тучи исторгнули из себя снежный ревущий ад, покрывающий меня, как безумный художник покрывает холст красками. Безумный, потому что у здешнего художника лишь один цвет – ослепительно белый. Он не рисует – он закрашивает то, что уже создано до него, смазывает яркие цвета, тщательно прорисованную траву и деревья далеко внизу, камни, покрытые лишайником, и тонкую голубую линию мечущегося ручья, окаймлённого не успевшим ещё растаять зелёным льдом. Всё покрывается липким толстым слоем белой краски, а под утро, скорее всего, словно закрепителем, художник пройдётся по долине морозом, всеобъемлющим и обещающим быструю смерть любому желающему.

Но пока мне относительно тепло. Лишь время от времени я просовываю лапу в подветренную сторону и пробиваю в мокром снегу небольшую дыру для воздуха. А потом снова дремлю.

После полуночи ветер стихает, словно по ту сторону хребта кто-то щёлкнул рубильник. Я слышу лишь шелест падающих в абсолютной тишине крупных снежинок. Убаюканный тихим равномерным шуршанием, я проваливаюсь в пелену рваного сна ещё глубже, продвигаясь по его ненасытному пищеводу к распахнутой пасти Морфея.

Глубже и глубже, тише и тише. Сон истощённого, уставшего существа, забившегося в первое попавшееся логово, кажущееся сейчас апофеозом безопасности.

Я просыпаюсь внезапно, от свистящего шума над моим убежищем. Звук вновь повторяется через несколько секунд после моего пробуждения, и я застываю от страха, готовый обмочиться под себя от мощнейшего выброса адреналина. Нечто большое, гигантское, фантастически огромное проносится надо мной, я отчётливо слышу звук рассекающих воздух крыльев.

А затем ОНО садиться прямо сверху на снег, под которым я погребён.

Масса снега, взявшаяся доской за ночь, подламывается и вжимает меня в землю с такой силой, что я не могу дышать. А потом чьи-то стальные когти разрывают белый саван и выцветшую траву, чей-то алмазный клюв начинает терзать меня, вырывая куски мяса и костей. Крупинки снега подо мной превращаются в красное море, в которое я погружаюсь целиком, омываемый волнами муки. И лишь после нескольких сильных ударов в голову кровавая лужа перед глазами исчезает, оставляя за собой лишь океан боли, в котором я тут же захлёбываюсь и тону.

***

В этот раз я проснулся с воплем, рывком подскочив на мокрой постели. Давно у меня не было подобных кошмаров. Столь реальных. Впрочем, часть приснившегося действительно была реальностью, но никакого чудовища, терзавшего меня, конечно же не существовало в тех далёких снежных горах. Меня всего лишь завалило, замело за ночь снегом, но я выкопался и к вечеру всё же добрался до деревни, где меня приютили и накормили в доме местного шамана. Приключения, которые можно вспоминать на старости и рассказывать внукам, но не более того.

Весь потный, я просидел на постели ещё с минуту, прежде чем обратил внимание на то, что Рыси рядом нет.

А затем я услышал шум рассекающих воздух крыльев, словно сон и не думал прекращаться – шум тех же самых, огромных, неимоверных крыльев, несущих чьё-то явно тяжёлое тело. И в следующее же мгновение дом сотрясся от тяжёлого удара. Стены затрещали, словно скорлупа, затряслись крупной дрожью, и я услышал, как со стеллажей в кабинете Рыси начали падать утварь и инструменты, словно пытаясь забиться подальше в углы и спрятаться от монстра, бушевавшего снаружи.

Температура в комнате вдруг резко подскочила на добрую сотню градусов, за секунду подойдя к критической отметке моментально нагретой сауны. Обжигаясь раскалённым воздухом, я бросился на пол, не в силах понять происходящего.

Пойманным зверем в голове забилась мысль, что меня пытаются запечь заживо в каменном склепе жилища. Запечь, словно приятный слоёный пирог с мясной начинкой.

Я едва смог доползти до двери. Разум подсказывал, что лучше было бы забиться под шкуры и попробовать переждать нападение, но тело уже отказывалось подчиняться, стремясь выбраться из продолжающей нагреваться ловушки, в которую превращался дом. Бешено стучащее сердце под выбросом адреналина гнало меня прочь отсюда, затмевая сознание. Боль от обжигающего кожу и лёгкие воздуха заставляла действовать только лишь на инстинктах, на самосохранении, слепо и бездумно заставляя выбираться из норы на открытый воздух, даже если там ждала погибель.

Добравшись до выхода, я едва успел дотронуться до завесы из нескольких слоёв кожи, как та сама упала вниз, грязным пеплом и рваными облезлыми ошмётками. Мне оставалось лишь переползти через высокий порог, обдирая на животе кожу, и подняться на ноги, озираясь вокруг.

То, что я увидел, приковало меня к мостовой. Как будто бы вплавило по колено в камень.

Громадная чешуйчатая туша тёмно красного цвета нависла сразу над несколькими домами, хотя непосредственно атаковала пока лишь только один. Просто она была столь огромна, что елозила брюхом по крышам всех близлежащих строений, разбрызгивая во все стороны каменную крошку. Длинный хвост чудовища скрывался где-то вдали улицы, а сложенные кожистые крылья возвышались над городом нереальными острыми башнями. Теперь, кажется, я понял, кто была та тварь, что напала на поезд и сбросила его с путей, сбросила как игрушку, с лёгкостью вспоров толстую стальную обшивку. Для монстра, которого я видел перед собой – а я отдал бы многое, чтобы его не видеть - эта задача не представлялась слишком уж сложной. Вот и каменная кладка здания далась ему без особого труда – от очередного удара когтистой лапы половина дома с грохотом разлетелась по улице.

Скрежет дробящегося камня. Скрип тяжёлой чешуи. Вожделенное дыхание твари. Треск остывающей мостовой. И смрад. Смрад, идущий от чудовища и наполняющий город, как плесневеющий сыр в давно забытой чаше молока наполняет своей гнилостностью кухню, вмиг превратившуюся из оплота уюта в комнату безысходности, поднимающей в подсознании волны отвращения и давно сопревшего гадостного страха.

Наверное, именно это чувствуют обитатели термитника, когда казалось бы несокрушимые стены их колонии разрушаются мощными когтями муравьеда, тут же длинным липкими языком уничтожающего десятки тысяч их собратьев.

Дракон удивительно быстро для своих размеров переместил тело в сторону, дробя когтистыми лапами мостовую, и сунул нос в развороченный дом, скорее всего намереваясь схватить тех, кому не посчастливилось в тот момент там находиться.

В тот же момент разбушевавшуюся тварь накрыло звенящим залпом из арбалетов с той самой каменной галереи, что была вырублена в скале. Десятки стрел, размером почти в мой рост, одновременно пробили голову и длинную шею алчной твари. Все они, как одна, попали в цель.

Дракон вскинул голову и с шумом расправил крылья, распростёртые в своём размахе, как мне показалось, надо всем городом. Потоком воздуха меня едва не опрокинуло на мостовую, когда тварь попыталась взлететь, но ей удалось лишь конвульсивными движениями перелезть через крепостную стену и упасть с неё вниз, оставляя за собой ручей из крови и тяжёлую волну нестерпимой вони.

А я стоял, абсолютно обнажённый, на искрошенной горячей мостовой, не обращая внимания на вздувшиеся от жара волдыри на коже. Стоял, разинув рот, не в силах оторваться от всюду валяющихся обломков разбитого дома и густого красного следа, протянувшегося через улицу и крепостную стену.

А первые утренние лучи солнца этого странного мира тоже смотрели на меня, смотрели с усмешкой злобного придворного шута, отравившего своего властелина и с ножом в дрожащей от предвкушения руке подбирающегося к семейным царским покоям. Повеселимся? - подмигивал мне старый шут воспалившимся жёлтым глазом светила. Будет весело, обещаю тебе.

Старый безумный лжец.

Глава 5.

- И часто у вас летают драконы?

Я сидел на табурете с видом мученика, а Рыся мазала мои ожоги какой-то нестерпимо жгучей гадостью. Кроме как мне, больше никому из жителей города медицинская помощь не понадобилась. Все уже опытные, один я ничего не знаю и не умею. Тьфу.

Впрочем, не так уж сильно я и пострадал, если подумать. Пожилой паре, что проживала в доме, который разрушила чудовищная тварь, повезло куда меньше – они оказались погребены под обломками. Тот самый рыс, что был смотрителем местного водопровода и который так подробно показывал мне подземелья и пещеры, погиб и теперь всё городское хозяйство подземных коммуникаций переходило к его помощнику. Тот, в свою очередь, возьмёт себе нового. Менеджмент тут эффективный, ничего не скажешь.

Повезёт и какой-то паре молодых рысов, которым разрешат завести детёныша, чтобы восполнить пробел в населении. Что-то ведь, помнится, Рыся рассказывала про политику планирования.

Сейчас же Рыся говорит, городу ещё повезло и что от дракона отделались малыми потерями. Как понимаю, дракон здесь являлся чем-то сродни стихийному бедствию. И, судя по голым каменным домам и мощным арбалетным установкам не слишком уж редкому.

- Нет, не часто. И обычно они не такие большие, как этот - Рыся закончила покрывать обожжённые участки хоть и жгучей, но имеющей приятный аромат, мазью и убрала её на полку.

- А где они живут? – спросил я, продолжая сидеть на стуле, болтая ногами и стараясь не думать о нестерпимом желании почесать повязки на ожогах. По крайней мере, не стоит чесать их при Рысе.

- На другой стороне скалы, - Рыся устало зевнула, прикрыв лапой острые клыки и вновь повернулась к своим склянкам.

Я едва не упал со стула.

- Вы построили город в непосредственной близости от драконьего гнезда?!

Рыся пожала плечами.

- Ну да. Это отличное место для города. Здесь есть питьевая вода, чистая и не заражённая, есть тепло и строительный материал, есть пища. Также существует и другая причина – на пустошах и в горах драконы не единственные хищники, которые могут напасть на город, но всё же самые крупные. Так как им необходимо охотиться, они таким образом защищают наше поселение от других тварей, более мелких.

- Но при этом сами нападают на город и уничтожают вас!

- Это действительно происходит редко. Драконы довольно умные существа и воспринимают город как слишком опасный для себя, но не несущий угрозу их существованию. Обычно нападают либо совсем молодые особи, которые пока не понимают опасности такого нападения, либо, наоборот, старые и крупные. Драконы растут всю жизнь и, в конце концов, им начинает не хватать пропитания на пустошах. При этом они становятся слишком заметными и медлительными из-за своих габаритов. Нападение таких старых драконов является больше жестом отчаяния с их стороны, вынужденным актом. Они борются за своё выживание, и мы не можем винить их за эту попытку, пусть она и безрассудна.

Закончив с моим просвещением, Рыся бесцеремонно выставила меня на улицу.

В связи с нападением дракона все распланированные рабочие мероприятия в городе были нарушены. Большая часть населения занялась разделкой крылатого ящера, переноской кусков туши в обширные кладовые в скалах и подготовкой мяса к длительному хранению. С этой точки зрения дракон был для жителей города просто манной небесной. Не знаю, сколько он весил, но речь шла минимум о нескольких тоннах мяса. Или больше. С крепостной стены хорошо просматривалась лежащая на лугах туша – размах крыльев однозначно превышал сотню метров, а длина тела составляла никак не менее двадцати метров, без головы и хвоста. Вокруг поверженного исполина уже теснились с полсотни жителей с корзинами и длинными ножами.

Половина солдат, как обычно, несла боевую караульную службу, остальные разбирали обломки дома, очищая улицу и сортируя камни. Часть камней пойдёт на восстановление разрушенного дома и ремонт соседних, а также на латание пострадавшей крепостной стены. Непригодные обломки убирались в отдельную кучу и затем, со временем, их вынесут за пределы города. Также в ближайшее время селению придётся озаботиться добычей камня для строительства. Впрочем, потери и в материальном плане оказались не слишком большими – по словам Рыси к зиме никаких следов нападения дракона не останется.

А ещё драконы умели изрыгать пламя. Отсюда и предпочтение в материале построек. И, опять же, отсюда поражающий меня ранее аскетизм домов, с полным отсутствием горючих материалов снаружи и минимумом таковых изнутри. Будь город деревянным, то сгорел бы в первую же минуту нападения. Сам же дракон не боялся ни своего огня, ни какого-либо иного.

Подозреваю, что в далёкие-далёкие времена один-два дракона так или иначе смогли попасть в наш мир, послужив последующей основой для леденящих кровь легенд. И рассказчиков, пожалуй, сложно было упрекнуть в преувеличении.

Как бы то ни было, а мне сегодня предписывалось заняться похоронами, на пару с новым смотрителем подземных коммуникаций. Чем я был обязан такому назначению, я понятия не имел, поэтому спросил у Рыси.

- Во-первых, ты с ним общался и понравился ему. Во-вторых, похоронами кому-то всё равно необходимо заниматься. В-третьих, в принципе ознакомишься с процессом похорон в городе, в рамках своего обучения.

- А как же родственники? Ведь у него, наверное, есть дети, внуки, ещё там кто-нибудь. Разве они не будут участвовать в похоронах?

- Родственники у него есть, но они сейчас нужны для иной работы. Но вечером они обязательно встретятся все вместе и подумают о нём.

Она так и сказала - подумают. В голове у меня возник образ из нескольких сидящих на полу хижины рысов, разного возраста, держащих друг друга за лапы и обменивающихся образами, мыслями о погибшем.

- А сам погибший как бы отреагировал, что его провожают в последний путь чужие ему?

Рыся вздохнула.

- Мёртвому абсолютно всё равно, кто его будет хоронить. Смерть не является путём, она представляет собою процесс, действие, ограниченное во времени. К тому же у нас здесь нет чужих. Здесь все свои и все наши. Каждый из нас важен друг для друга. Запомни это и не задавай больше подобных вопросов. Подозреваю, что в том городе, откуда ты пришёл, всё по-другому, и, наверное, поэтому ты такой странный. Но у нас, как и в других поселениях, каждый из жителей важен для города и каждый должен в меру своих возможностей заботиться об остальных.

Мне показалось, будто Рыся несколько разозлилась. Как извиниться я не знал, оставалось лишь мысленно выразить свои эмоции смущения и стыда.

Рыся поняла меня правильно. Она наклонилась и лизнула шершавым языком мой нос, затем провела лапой по голове и… выставила за порог. Дескать, и так уже слишком задержался.

Потрясающая женщина.

Похорон же я, скажу честно, побаивался. Тошнотворной была даже не столько необходимость трогать изуродованные тела, слава Богу, ещё не тронутые разложением. Пугали слова Рыси о необходимости знать, как здесь поступают с умершими.

Воображение упорно рисовало разделку трупов и заготовку их на мясо для последующего приёма в пищу. От этой картины меня мутило. И сразу почему-то вспоминался наш разговор с Шемом и Кенгу о каннибализме.

Оказалось, что боялся я зря.

С молодым рысом, ставшим теперь смотрителем, мы уложили погибших в длинные узкие плетёные корзины, открытые сверху. Изломанные тела рысов представляли собой ужасное зрелище. Слабый запах корицы переплетался с запахом крови и свежего мяса. Когда я в первый раз коснулся мягкой короткой шерсти, покрытой застывшими сгустками крови и торчащими из них обломками костей, меня замутило.

Лишь каким-то чудом я удержался от того, чтобы меня не стошнило либо в корзины, либо на трупы, либо просто на пол и на смотрителя.

Возможно, если бы в своём мире я работал в полиции или же был врачом, я бы не реагировал бы так остро. Но я не был ни тем, ни другим. Я всего лишь работал электриком и тянул жилы проводов в тушах зданий, передвигаясь под их кожей и в их скелетах. Весь мой опыт общения с трупами сводился к трём смертям за все мои походы, да наладкой проводки в морге, когда в том помещении, где я ковырял непослушный датчик, проводили вскрытие. После того случая, помнится, я два дня есть не мог, а прополоскало меня тогда и вовсе, как никогда в жизни.

К корзинам с телами погибших мы привязали верёвки и потянули их по каменному полу и коридорам вглубь скалы, освещая путь заранее зажженными факелами.

Очень быстро стало темно. Большие факелы были не в силах разогнать подземный мрак, сгущающийся вокруг нас плотным одеялом.

Однажды в пещере, на глубине почти двух сотен метров под землёй, у меня сели батарейки в фонарике. Я собирался как раз подниматься наверх, внизу уже никого не было, я был последний и снимал навеску с прилегающих коридоров. Запасные батарейки, как оказалось, по какой-то нелепой случайности, которую лучше, честно признавшись самому себе, назвать халатностью, оказались неподходящими. А запасной фонарь перед этим я отдал своему товарищу.

В тусклом свете угасающего диода я всё же смог найти верёвку, после чего фонарь погас окончательно. Пристегнувшись вслепую к перилам, в полной темноте я полез наверх, на ощупь перестёгиваясь. Это было странное ощущение. Многие, кто не был внизу, под землёй, не знают, насколько там абсолютный мрак. Нет никакой разницы, закрываешь ты глаза или нет. Они попросту не нужны. Ты не видишь НИЧЕГО.

И всё равно люди не верят. Потом, позже, когда я спускал вниз людей в другие пещеры, я предлагал им погасить фонари и посидеть с четверть часа в подземной тьме. Чтобы понять, что это. Ощутить бездну тьмы и свою беспомощность, зависимость от яркого света. Чтобы понять, что мы здесь гости. И что тьме всё равно, останемся мы здесь или нет.

Во мраке я давал подержать им валяющиеся на дне кости коз и медведей, попавших в ловушку и умерших, умерших в безумии голода, сплошной тьмы и безысходности, от которых нас, людей, отделяют лишь верёвка и фонарь Больше ничего. Стоит одному из этих элементов исключиться из системы, как возвращение подчас может стать невозможным.

Современный яркий светодиодный фонарь даёт куда больше света, ровного и белого, яркого, чем пляшущие жёлтые отблески чадящего факела, неудобного и тяжёлого. Особенно неудобного, когда ты волочёшь по камням тяжёлый груз.

Вначале грубо вырубленный коридор, шириной около полутора метров, петлял радом с горячим ручьём, но затем отклонился от него в сторону. Мне показалось, что мы шли больше получаса, без отдыха, немного вверх. Я тяжело дышал, едва успевая за смотрителем и не сразу понял, что температура всё повышается и повышается. Когда мы, наконец, вышли в огромный зал, в котором плясали красные отсветы подземного пламени, с меня ручьём тёк пот.

Зал производил впечатление огромного, его дальние стены и свод терялись во тьме, но по сравнению с коридорами абсолютного мрака здесь не было. Разве что было очень душно, хотя я и ощущал на всём нашем пути лёгкое движение воздуха навстречу.

Спустя несколько секунд я замер от увиденной картины. Наша тропа подошла к краю отвесного обрыва, под которым далеко внизу пузырилось озеро лавы. Пышущее жаром огненное жерло. Теперь я понял, что делали в городе с телами умерших.

Поставив на края обрыва корзины с телами, мы отвязали от них верёвки и спихнули вниз, после чего не задерживаясь пошли обратно.

- Вы всех своих умерших так хороните? – спросил я спутника. Ширина коридора позволяла нам идти рядом друг с другом и молодой рыс ничего не имел против. Когда мы сбросили тела вниз, он на мгновение обнял меня за плечи одной лапой, легонько прижав к себе и кошачьим движением потёршись своей головой о мою, сразу же отпустив. Жест был настолько естественным, насколько он таковым мог быть.

Я подумал, уж если мне приходиться жить здесь, следует привыкать, что для рысов прикосновения являются само собой разумеющимся способом общения.

- Да, всех, - подтвердил смотритель.

- А в других городах? – не унимался я.

- Стараются сжигать, - рыс охотно отвечал на мои вопросы.

- А в землю не закапывают? Не сооружают саркофаги, гробницы, курганы?

- Нет, нельзя. Это привлекает хищников, как наземных, так и подземных, а также не препятствует распространению болезней. К тому же требует больших трудозатрат. Не обязательно сжигать, подойдёт любой способ относительно быстрого уничтожения тел.

- А какие ещё есть варианты?

Лучше бы я не спрашивал. От картинок, которые передал смотритель, меня сразу вывернуло.

На первой умершего затащили в похожую на болотину лужу. Та запузырилась, труп всплыл на поверхность и сам начал кипеть, будто тоже являлся жидкостью. Ошмётки мяса разлетались в стороны и испарялись, оставляя после себя белесую пену. Наверное, лужа состояла из кислоты.

На второй картинке рыс в серой хламиде посыпал мёртвое тело на пустошах каким-то порошком, отошёл на несколько шагов и бросал на труп открытую флягу с водой. Тело окуталось облаком пара, а затем начало плавиться и растекаться по земле, время от времени покрываясь высокими белыми пузырями, больше всего напоминавшими яичницу.

Пока я блевал, рыс сочувственно гладил меня по спине.

- А что делают у вас в городе с мёртвыми? – это был первый вопрос о моём мире с тех пор, как я тут оказался.

- Обычно закапывают. Реже сжигают, - я обтёр рукой рот и прополоскал его водой из фляги.

- Те, кто населял этот мир очень давно, тоже закапывали, - у меня в голове возникли образы существ, похожих на людей, худых и высоких, с длинными руками. В мимолётных картинках я уловил сходство черт их лиц с ликом, высеченном в скальнике, под которым мне пришлось прятаться в первые дни пребывания на пустошах.

Нужно будет обязательно спросить об этом Рысю, спросить о том, кто были эти люди. Расспросить подробнее. И о том, куда они делись, тоже.

Разумеется, вечером я об этом забыл.

***

Ночь в городе прошла празднично, несмотря на сложность и трагичность минувшего дня. Ещё при свете солнца, буквально за несколько часов, сотня жителей города оставила от дракона только кости, требуху и голову. Всё остальное, вплоть до порезанной на куски шкуры, перенесли в кладовые в скалах. Большая часть мяса была порезана на тонкие длинные полосы для дальнейшего вяления и развешана под высокими сводами с гуляющими под ними сквозняками. Сравнительно же малую часть плоти ящера в таких же корзинах, в которых мы со смотрителем везли тела погибших, отвезли туда же, к лавовому озеру, для запекания.

Это была воистину титаническая работа.

После похорон я отправился помогать перевозить мясо к раскалённой лаве, успев выполнить несколько рейсов, а когда закончил, то меня вежливо спровадили отдыхать, объяснив, что моя работа на сегодня закончена. Я не возражал, так как валился с лап от усталости.

Домой, впрочем, я не пошёл, а стоял сейчас на крепостной стене и смотрел вниз, на останки поверженной твари. Рядом со мною, настолько близко, что время от времени касался меня своим плечом, находился один из пушистых дозорных. Мы оба наблюдали одну и ту же картину: как шесть «маленьких» драконов, размером от легкового автомобиля до автобуса, деловито пожирали останки своего сородича. Не знаю, как насчёт уровня их интеллекта, но с каннибализмом у них полный порядок. Земные учёные утверждают, это нормальная черта для дикого хищника.

Почти вся городская армия на данный момент дежурила у арбалетов, опасаясь налёта крылатых тварей на город. Драконы появились на запах поверженного титана вскоре после того, как его выпотрошили и начали кромсать на куски. По-видимому, их обоняние позволяло учуять мясо издалека, даже если оно ещё не начало тухнуть. Рассевшись вокруг туши, драконы с терпеливостью грифов ждали момента, когда им достанутся останки. На всякий случай, пока шла разделка, часть солдат несла охрану с арбалетами вокруг туши, хотя и было непонятно, как маленькие стрелы могли бы повредить хищникам, вдруг вознамерившимся напасть. Впрочем, активности ящеры не проявляли.

Почему-то мне пришла в голову мысль, что прилетели они сюда не просто на запах. Будто знали о случившемся. Может быть, они таились на скалах, с высоты наблюдая, как гигант нападает на город и гибнет? Скорее всего, их устраивал любой конец. Погиб их большой сородич - вот оно, пожалуйста, мясо. Уничтожил бы дракон город, добычи хватило бы на них всех. Развалины крепости превратились бы в раскалённую ловушку, а открытое пространство между городской стеной и лесом не позволило бы убежать выжившим и их всех перехватили бы драконы поменьше.

Трезвый расчёт и выживание. Ничего личного. Я на мгновение прикрыл глаза, стараясь избавиться от картины руин на месте города, отвернулся от сцены пиршества ящеров и зашагал к Рысе.

Город остался целым и живым, почти не пострадав. Улицы и стены домов были тщательно отмыты от крови и блистали свежей чистотой. Никому не хотелось, чтобы падальщики, привлечённые запахом, прилетели и сюда.

А когда на небе поднялся сытый диск алой в лёгком морозном воздухе луны и её мягкий свет пал на мостовую, началось пиршество. Большая часть жителей собралась на площади, и всем начали раздавать в корзинах горячее запечённое мясо. Большие куски, наверное, весили не меньше двух килограмм, на каждого жителя. Даже потомки хищников-кошачьих, рысы, не могли съесть столько за один раз.

Все мы расселись на принесённые с собой шкуры, довольно тесно, но очень уютно. В основном все сидели семьями, наслаждаясь вкусной пищей и общением. Мы с Рысей сидели вдвоём, прижимаясь друг к другу. Моя хозяйка нарезала мясо маленькими кусочками и кормила меня, не давая мяса в руки.

Пиршество под луной. Первобытное, сочное и прекрасное, объединяющее наши души. Даже в человеческой природе заложена потребность есть вместе с другими, не в одиночку. Социальный аспект, доставшийся нам ещё с тех времён, когда добыча мамонта была великим праздником для племени, а самый большой праздник это тот, когда мы сыты. В голодное же время распределение пищи и общее питание как таковое значительно повышало выживаемость племени. Наверное, в своей эволюции у рысов происходили схожие процессы.

Мясо было превосходным. Оно не было жёстким, просто плотным, жгучим, без капли жира. Мы ели его не торопясь и запивали чистой, кажущейся сейчас неимоверно вкусной, водой.

Сейчас я чувствовал себя бесконечно счастливым. Я чувствовал себя СВОИМ. И наконец-то я действительно ощущал себя жителем города. Приветливые морды вокруг и дружеская теснота, Рыся, кормящая меня со своих рук, тихая ласка двух сотен сознаний, настроенных на одну и ту же волну. Мне было хорошо, я словно плыл в океане эмоций, что куполом возникла вокруг нас. Ночь казалась призрачной, волшебной, окутывающей лёгким и приятным покрывалом нежности и лёгкости, одновременно с полной уверенностью в своей безопасности.

Разошлись мы уже только ближе к утру, прихватив с собой недоеденные куски – слишком уж было много остатков нашего пира.

Я лежал рядом с тесно прижавшейся ко мне Рысей, и думал о том, как счастлив. Размышлял, что, наверное, всё-таки судьба забросила меня туда, куда я всегда, всю свою жизнь, мечтал попасть.

- Рыся, тебе снятся сны? – спросил я чудо с кисточками, что так довольно жалось ко мне.

- Да, снятся, - Рыся лизнула мне плечо и потёрлась о него лбом.

- А что именно тебе снится, хорошая? – я прижимаю её к себе ещё сильнее и глажу, не в силах остановиться, оторваться от сладкого томления ощущений прикосновения к сказочно приятной тонкой шерсти.

- Разное. Обычно мне снится то, что происходило в моей жизни.

Среди калейдоскопа образов, что транслирует мне Рыся, я замечаю самца с симпатичной мордочкой, держащего на своих лапах малыша.

- Кто это?

- Муж.

Уточнять, чей это малыш, я не стал. И так всё было понятно.

- А что с ними случилось?

- Они погибли во время нападения.

Её образы принесли мне картину взрыва и изуродованных, изломанных тел. Облик окровавленного самца, обнимающего своего детёныша, словно вырубленный в камне запечатлелся в мозгу. А ещё образы принесли мне картину вертолёта и сорвавшейся с его подвески ракеты. Настоящего вертолёта. Из моего мира.

Я похолодел. На меня словно вылили ведро холодной воды. И где-то на задворках подсознания вновь зашевелился страх.

- Ещё мне снился ты, - неожиданно сказала Рыся.

А вот теперь я действительно испугался. Рысы транслировали мой образ другим, нежели тем, как я выглядел на самом деле. Этаким гибридным зверочеловеком. Антропоморфным рысем.

И я снился Рысе именно в таком виде. И всё бы ничего, но в тот мир, где я оказался, уже попадали люди из моего мира, и они несли её народу смерть, возможно, мучительную и страшную. И если пять минут назад я радужно думал о перспективах своего дальнейшего существования, то теперь был настроен уже не столь позитивно.

Мне нравилась Рыся. Похоже, что я ей тоже нравился. И это, в конце концов, лишь ускорит развязку с моим разоблачением.

Я не знал, что делать.

Глава 6.

Несколько дней я провёл, как на иголках. Попросту не знал, что дальше делать. Психологически моё состояние осложнялось ещё тем, что окружающие и, особенно, Рыся, чувствовали мои эмоции и пытались успокоить, взбодрить – помочь, одним словом. А мне от этого становилось только хуже.

Вместе с тем, я много времени старался проводить с Рысей, болтая с ней о пустяках, помогая разбирать её склянки и упражняясь в кулинарии, к процессу которой сама Рыся не испытывала абсолютно никаких трепетных чувств, но зато ласково оценивала мои старания. В общем, я вёл себя как примерный домохозяин, и она привязывалась ко мне всё больше.

Это тоже пугало меня. Одновременно и радовало, и пугало. Я боялся не происходящего сейчас, а того, что могло произойти в будущем. Горького разочарования, унижения. Да и смерти тоже. Смерть редко бывает быстрой и незаметной, милосердно ударом косы скашивая наш колосок жизни. Обычно же она наматывает на свой адский инструмент наши жилы, медленно и со вкусом, продлевая агонию и ловя пустыми глазницами давно выбеленного временем черепа каждый крик или хрип. Такова Смерть.

Я вспомнил Володю-охотника, его вмёрзшее в лёд тело, обглоданное, с измолотыми мощными челюстями костями. Даже праведная жизнь не даст нам быстрой смерти. Володя не был праведником, но и плохим человеком он тоже не был. Он умирал долго, от холода и травм, медленно истекая кровью под лёд. А потом его заживо стали рвать клыки собственных же псов. Ухитрившийся пройти без царапины первую чеченскую, где жизнь солдата не имела никакой ценности и была лишь мелкой разменной монетой, он бесславно и мучительно сгинул в далёких северных горах, которые считал своим домом, вернувшись туда из мясорубки кровавой войны.

У Жизни и Смерти, этих настолько древних старух, что давным-давно стали скелетами, странный юмор и понятия о награде.

Аминь, чёрт побери.

Устав от терзающих тяжёлых мыслей, я гнал их прочь и спустя несколько дней стал успокаиваться, почти полностью убедив себя, что всё в порядке. Но, как показало ближайшее же время, я жестоко ошибся.

Очередным утром, которое с первыми же лучами солнца показалось мне кроваво-красным, я услышал шум, который ни с чем не мог перепутать. Звук из далёкого прошлого, из предыдущей жизни, дикий и немыслимый для выжженных пустошей. Звук летящего вертолёта.

С большой скоростью он пронёсся над городом, и я выбежал из хижины наружу, пытаясь унять вырывающееся из груди сердце. Рыси не было дома, она ушла ранним утром за стену, оставив за себя помощницу. Перед уходом я долго прижимал её к себе, обнимая и поглаживая, шепча на ухо разные нежные слова, хоть и глупые, но наверное необходимые всем женщинам, которые хотят, чтобы их любили. Рыся вряд ли понимала то, что я ей говорил. Ей нужны были не сами слова, которые не стоят в этом странном мире ни малейшего кусочка мяса, а моё тепло и ласковое тёплое течение мыслей, направленное на то самое существо, которое занимало в моей душе всё большее и большее пространство.

Вертолёт, приближающийся к городу гигантской мутированной стрекозой, мчащейся к добыче, был не один. Три чёрных вытянутых туши с подвесками ракет на коротких крыльях, наклонив нос, неслись вниз, на дома.

Куда до них дракону, подумал я. Они пришли из мира, где бал правят напалм и порох. Бал, давно превратившийся в настолько адский маскарад, что местных летающих ящеров там проглотили бы не поперхнувшись.

В тот же самый момент я заметил, что стою на улице не один. С десяток рысов-солдат стояли здесь же, неподалёку, взявшись за руки, словно дети на утреннике. Они не смотрели в небо, нет, а стояли, закрыв глаза, расслабленно и спокойно, словно и не было злобно рычащих в небе военных машин, способных сравнять город вровень со скалой за несколько минут.

Вот только шум газотурбинных моторов внезапно изменился, дал сбой, забулькал и захрипел, словно подавившись. Слаженное звено развалилось и, едва не сталкиваясь друг с другом, геликоптеры завиляли, пытаясь сохранить равновесие в воздухе, а затем разошлись в стороны, то ли в попытке стабилизировать полёт, то ли пытаясь уйти от города прочь, на базу.

Ни одному из них этого не удалось. Один вертолёт врезался на полном ходу в скалу и тут же с грохотом взорвался. Второй накренился, почти перевернулся, и сорвался вниз, едва не размазавшись обломками по улице, но лишь слегка шаркнул по крепостной стене, упав ниже, за пределами города, носом в землю.

Лишь третьему повезло больше. Я уже понял, что, скорее всего, рысы залезли в голову пилотам, насылая на них различные образы из Бог знает каких кошмаров. Но, один из экипажей то ли оказался крепче, чем остальные, то ли сил рысов на него не хватило, чтобы дезориентировать полностью, но они всё-таки ухитрились посадить свою машину прямо на площадь.

Посадить, впрочем, слишком сильно сказано. Удар о каменную мостовую оказался слишком силён и шасси вертолёта сломалось, как спичинка. Сам геликоптер накренился и завалился набок, разбрасывая вокруг обломки винта и брызгающую шрапнелью крошку. Скрежет сминаемого металла ещё не успел затихнуть, как из кабины выбрался пилот – человек в камуфляжной форме, сжимающий в руке пистолет. Он выпрямился – обыкновенный человек с белой кожей, среднего роста и крепкого телосложения, даже не выглядящий напуганным. Узкие губы на тщательно выбритом лице были вытянуты в жёсткую линию, когда человек вскинул пистолет, направляя его на всё ещё стоящих в круге солдат города.

Коротко рявкнул сухой щелчок выстрела и пилот упал на колени, словно в молитве, с открывшимся по центру лба кровавым глазом. Спустя секунду его мёртвое тело упало на мостовую и, несколько раз конвульсивно дёрнувшись, затихло.

Я медленно обернулся. На крепостной стене стоял тот самый солдат со шрамом, которого мы с маленьким рысом видели в охране у ворот, когда возвращались с собранными кореньями. Только на этот раз он стоял без каменного топорика, примотанного вымоченными жилами к грубой деревянной рукояти. Теперь в его четырёхпалых лапах голодным существом небрежно расположилась снайперская винтовка.

Каменный век, вашу мать.

Я вновь поглядел на мёртвый вертолёт. Солдаты города, не торопясь, деловито, вытаскивали из кабины второго члена экипажа. Он был жив и, по-моему, даже не пострадал. Его поставили на ноги, а затем один из рысов подошёл к нему и внимательно посмотрел в глаза, долгим, в несколько секунд, взглядом. Они стояли друг напротив друга не шелохнувшись, и все вокруг тоже замерли. Тишина казалась осязаемой, сгустившейся над покрытым вонью и гарью войны городом.

А потом рыс одним резким движением вырвал пленнику горло.

Зажимая фонтанирующую алым шею, пилот упал на колени, но его уже кромсали острыми, как бритва, когтями остальные. Убийца же, бросив кровавые ошмётки на мостовую, отвернулся. Я видел его морду, буквально перекошенную ненавистью. Уже привычный к общению через мыслеобразы и эмоции, я уловил чёрный туман гнева, исходящий от рысов. Ненависть. Отвращение. Омерзение.

Я развернулся и обречённо направился к воротам. Я не мог и не хотел больше видеть город. Не мог вернуться к Рысе, не мог разговаривать с ней, гладить её и чувствовать нежность её объятий и тихую ласку мыслей.

Я шёл к воротам и на моих глазах стояли слёзы.

***

Никто меня не задерживал. Наверное, попросту потому, что никто и знал, что я ухожу насовсем. Двое стоящих у ворот солдат даже приветливо махнули мне лапами, словно четверть часа назад город не подвергся атаке, способной в случае её успеха превратить его в дымящиеся руины, усеянные окровавленными телами. Я через силу улыбнулся дозорным и тоже вскинул руку в приветствии.

Куда мне идти, я понятия не имел. Поэтому начал спускаться вниз по тропе, к лесу, простирающемуся своими редкими и порыжевшими осенними листьями по моим оценкам примерно на десяток километров вдоль ручьев, текущих со скалы и из города. В плане же полоса леса являла собою что-то вроде треугольника, основание которого раскинулось у подошвы скалы, а остриё упиралось в пустоши. Я решил пересечь лес и уйти к далёким горам, вершины которых проглядывались на горизонте. Я хотел пересечь пустоши. Или умереть в них.

По своему опыту многочисленных путешествий я знал, что всего лишь через несколько бесконечно долгих для меня дней стану со слезами вспоминать уют Рысиного дома. У меня полностью отсутствовало снаряжения для столь длинного перехода, не было даже еды и ёмкости под воду.

Наверное, я просто дурак. Или трус. Или трусливый дурак. Как бы то ни было, никакой роли эпитеты уже не играли.

Спустившись по знакомой тропе к лесу, а затем и к одному из чистых ручьев, я неожиданно наткнулся на рыса-детёныша, с которым мы когда-то собирали и сушили коренья. Он поднимался по тропе навстречу, неся за плечами плетёную корзину.

Я первым заметил его, но не стал прятаться или убегать. Зачем? Я не верил, что детёныш сможет и вообще захочет причинять мне вред.

Чтобы не напугать неожиданной встречей малыша, судя по всему, изрядно уставшего, я схватился за ближайшую ветку с листьями и, тряся её, сильно наклонил вниз. Шуршание сухих листьев получилось не сильным, но достаточным, чтобы рыс заметил меня заранее.

Разглядев того, кто спускается ему навстречу, он сильно удивился, не ожидая встретить меня одного и на таком удалении от городской стены.

- Что-то произошло? – логика малыша исключительно проста. Если я иду здесь один, при моём низком уровне подготовки к неожиданностям окружающего мира и небогатом знании о нём даже по сравнению с ним, малышом, то случилось это не спроста.

- Я решил уйти, - врать и хитрить не имело смысла.

- Почему? – ещё больше удивился малыш.

- Не знаю, - признался я.

Детёныш снял с плеч корзину и аккуратно поставил её на хрустящую листву. Затем взглянул мне в лицо, в глаза, ловя эмоции и мысли.

Я не выдержал и опустил взгляд.

Детёныш глубоко вздохнул.

- На пустошах опасно, а у тебя нет снаряжения, чтобы там выжить, - пушистый зверёныш не предполагал, а утверждал, считая мою смерть на равнине неизбежностью.

И теперь настала моя очередь вздыхать.

- Возьми мою корзину, - неожиданно предложил рыс. - В ней нет всего, что необходимо, но тебе пригодится всё, что в ней лежит.

Я изумлённо посмотрел на него.

- А как же ты?

- Я иду в город.

- Нет, то есть да, - от волнения я начал говорить вслух, путаясь в мыслеобразах. – Почему ты мне её отдаёшь?

- Потому что каждый из нас должен в меру своих сил и возможностей заботиться о своих сородичах.

- Я не сородич, - с горечью сказал я.

- Ты странный, раз так считаешь, - рыс смотрел на меня спокойно и доброжелательно. Под его взглядом мне захотелось опуститься на колени, прижать его к себе, а потом уйти с ним обратно в город, выбросив все страхи и подозрения подальше.

С трудом я не поддался этому чувству.

- Ты скажешь в городе, что видел меня?

- Когда приду в город, нет. Но после того как ты не вернёшься ночевать, тебя начнут искать. Тогда я всё расскажу, - детёныш снова лишь констатировал факт.

- Они станут преследовать меня?

- Ночью нет. Но утром организуют погоню. Они пойдут за тобой и настигнут, рано или поздно.

- А потом?

- Вернут обратно в город.

- Почему?

- Потому, что ты не осознаёшь опасностей, которые тебя там подстерегают. И потому, что ты наш сородич, но неопытный, необученный, не способный о себе заботиться.

Судя по тому, что я увидел в городе, возвращать меня уже не станут, а просто убьют. Или убьют не просто. Или вернут в город и казнят на площади.

Кто знает, может быть сегодня всё население города будет праздновать и пожирать дымящееся мясо убитых людей?

Я представил себе облизывающуюся мордочку Рыси, перепачканную свежей кровью.

Прочь. Прочь из моего сознания!

Я присел рядом с детёнышем и обнял его, прижав к себе. Тот доверчиво обнял меня в ответ.

- Спасибо, малыш, - сказал я вслух.

Глава 7

Пару часов сна я урвал ближе к холодному рассвету, переночевав у последних деревьев перед пустошами. Здесь находилось оборудованное место для лагеря – костровище, заготовленные дрова и полуземлянка с очагом. Над кострищем построен просторный навес. На самом большом дереве, растущем на территории лагеря, я увидел широкую затёску, сделанную уже давно, судя по почерневшей от времени древесине. Но знаки, нанесённые на древесину, обновлялись совсем недавно. Красной краской на затёске различались следующие знаки – квадрат, треугольник, перечёркнутый круг и волнистая стрелка. Что это означало, я не имел абсолютно никакого понятия.

Полуземлянка, к моему удивлению, оказалась просторной и сухой, довольно чистой, а в скрутке из кожи я нашёл два спальных мешка из тонкой мягкой шкуры с необычайно густым мехом. Подстелив под низ скрутку, я залез в спальный мешок и тут же уснул.

Очнувшись от беспокойного, рваного и какого-то тяжёлого, сна, в первых лучах солнца я обошёл лагерь по широкой дуге и наткнулся на небольшой родник, из которого с удовольствием попил вкусной, ломящей зубы, воды. Вернувшись к лагерю по тропе от родника, я обнаружил, что волнистая стрелка как раз указывает на родник. Что ж, один знак я разгадал.

Перед выходом на пустоши я ощущал себя как перед прыжком с высоты и решил произвести инвентаризацию имущества, которым меня снабдил маленький рыс.

В корзине оказалось немного вяленого мяса - из того, что сладковатое на вкус, и две крупных, примерно по килограмму, рыбины с оранжевой чешуей, завёрнутых в большие жёсткие листья неизвестного мне растения. Рыба явно вчерашнего улова. Скорее всего, детёныш ходил учиться рыбачить и, судя по результату, у него неплохо получалось.

Кроме еды, в корзине лежала кожаная фляга с водой и мешок из тонкой кожи, стянутый ремешком. Из мешка я вытащил огниво и трут, уложенные в круглый продолговатый футляр из коры; туесок с солью; моток жил; небольшую грубо вырезанную деревянную чашку и деревянную же кривую ложку – надо думать, что детёныш вырезал их самостоятельно; костяной крючок с привязанным к нему прочным волосом какого-то животного; маленький нож; горсть зерна в ещё более маленьком мешочке и целую лепёшку. Больше ничего.

Зато снаружи к корзине крепились большой каменный нож, небольшая деревянная рогатина, возможно, для охоты на рыбу, и факел, с прикрытой кожаным мешочком головной частью. Нож, с длиной лезвия в добрых двадцать сантиметров, острый, как бритва, или даже ещё острее, висел с правой стороны корзины, рукоятью вниз, под наклоном, фиксируясь в очень плотных ножнах из толстой кожи. Неся корзину за спиной, нож можно было выхватить одним быстрым движением. Если бы детёныш захотел, он убил бы меня быстрее, чем я понял бы, что произошло.

Рогатина ремешками крепилась с фронтальной части корзины. Длиной около полуметра, её можно было удлинить, привязав жилами к ней палку подлиннее. Факел фиксировался с боку, слева, тоже ремешками.

Я вернулся в полуземлянку и как мог, в полутьме, обыскал её, но нашёл только веник из тонких гибких прутьев, да огниво и трут под потолком. Судя по очагу, лагерем периодически пользовались, но больше здесь ничего не было -  ни посуды, ни мусора, ни остатков еды.

В скрутку я убрал лишь один спальный мешок, второй же упаковал в свой баул. Впрочем, это был самый настоящий рюкзак с довольно хитроумной системой регулировки, в которой разобраться с ходу я не мог. Да этого и не требовалось – перед нашим расставанием детёныш за какую-то минуту подогнал под меня на удивление удобные лямки и пояс из толстой жёсткой кожи, подбитой изнутри шкурой. Так что, в целом, несмотря на несуразный вид, по части удобства переноски мой нынешний баул не уступал тем, какими я пользовался в своих путешествиях по чужому миру.

«Нет, по своему миру. Это этот мир тебе чужой» – всплыл из подсознания скалящийся череп Король Задворок.

«Да брось», стал шептать чей-то другой голос. «Тот мир тоже был для тебя чужим. Тебя ненавидели и не любили там куда больше, чем здесь. И хищников там никак не меньше, просто они имеют другой вид».

«Зато там спокойно», - снова возник гнилостный шёпот Короля ТрУсов.

«А как же Рыся?» - зашептал на другое ухо ехидный голосочек.

Идите вы все к чёрту! – злобно подумал я.

Как ни странно, но голоса послушно заткнулись.

***

Как пушистый малыш меня и предупреждал, активная фаза поисков беглого гражданина города началась именно утром. Я успел совсем недалеко уйти от границы леса в сторону гор, едва призрачным миражом раскинувшихся на горизонте, когда мне в голову ворвался хаос мыслеобразов.

Мощный поток мыслей, несравнимо больший, чем при общении с любым представителем пушистого народа убийц, он захватил меня ураганом, едва не заставив упасть на колени и начать колотить грозящей лопнуть головой о сухую землю первых километров пустошей.

Впрочем, ураган быстро превратился в остепенившийся ветер, выдув из головы боль и ошмётки мыслей, оставив чистое, кристально прозрачное, как стекло, пространство. В моём сознании исчезли все шкафы с рухлядью эмоций, все задворки и тёмные уголки. Осталась только пустая, тонкая и звенящая чистота.

Объединив усилия старейшин, ко мне обращался предводитель, лидер города, тот, кто олицетворял в нём верховную власть. Тот, кого я ни разу не видел, что было странным, ибо, как чужак, я обязан был предстать перед ним и подвергнуться допросу, изливаясь разбитым и окровавленным ртом. Допрошен, чтобы потом лежать с перерезанным горлом.

Но этого не случилось. И у меня не было ответа, почему. Ведь кем бы я ни считал себя, я мыслил как человек.

Вначале в голове возник образ собеседника. Высокий и худой рыс, с необычайно жёсткими чертами морды, каких я не видел у других особей. Шерсть на морде была почти полностью седой, редкой, и уже не прикрывала старые шрамы. Одно ухо полностью отсутствовало, второе оказалось подломанным. Держался же Одноухий совсем не по-старчески, в нём чувствовалась сила, какой я не видел у престарелого смотрителя подземных сооружений.

- Куда ты идёшь? – спросил он.

- К горам, - я перебросил ему картинку с хребта Кодар, где бродил с Шемом и Кенгу и с которого меня угораздило сюда попасть.

- Ты не сможешь вернуться в свой мир, - образ высотных зданий и потока автомобилей на шоссе кричал о том, что старый рыс прекрасно знал, кто я и откуда. И понял меня буквально, поскольку я перекинул ему образ СВОИХ гор, а не тех, до которых мне, возможно, придётся прошагать сотню или более километров.

- Я знаю, что не смогу.

- Тогда почему ты уходишь?

Я перебросил ему образ с геликоптерами и сценой убийства его экипажа.

- Они такие же, как и я. Только не говори мне, что не знаешь об этом.

Оттенок мыслеобразов Одноухого стал обвиняющим и раздражённым.

- Ты тот, кем себя чувствуешь. И мы приняли тебя, как своего. Спасли тебе жизнь, дали еду и кров. А Рыся? Ты ушёл и бросил тех, кто помог тебе, и ту, которая тебя любит.

- Но ведь и вы взяли меня к себе не просто так, ведь правда? Вы чего-то хотите от меня. Иначе зачем вам нужна лысая обезьяна под боком, которая, к тому же, является родственником существ, которые приходят убивать вас?

Я вложил в свои мысли максимум ярости и горечи, пытаясь заглушить вкус вины, которой Одноухий обжёг меня и угли которой тлели в моей душе ещё со вчерашнего дня. Но мой собеседник не обратил на мои эмоции ровно никакого внимания.

- Каждый житель города обязан в силу своих сил и возможностей заботиться о всех сородичах.

- Я это уже слышал не раз. И к чему ты сейчас клонишь, я не понимаю.

- Мы решили, что если позаботимся о тебе, то ты позаботишься о нас.

- То есть, вы изначально рассчитывали на выгоду для себя? И, постой, а как я-то могу позаботиться о вас?

- Ты можешь позаботиться о нас при помощи своих знаний. Знаний о том мире, из которого ты появился. Научить нас.

- Научить чему?

- Выживанию. Без знаний мы можем проиграть войну с теми, кто приходит к нам из твоего мира. Мы пока ещё побеждаем, но нас немного и мы почти ничего не знаем о том, что могут противопоставить люди. Мы быстро учимся, но этого мало. У нас нет необходимых учителей.

- Значит, я попал сюда не случайно?!

- Случайно. Тебя нашёл один из наших разведчиков на пустошах. Он принял тебя за заболевшего сородича. На пустошах ещё полно всяких механизмов и подземных бункеров, где можно подхватить самую немыслимую заразу. Но, преследуя тебя, он всё же пришёл к выводу, что ты попал сюда из другого мира. А мы здесь поняли, что ты наш шанс, шанс выжить в новой войне, медленно, но набирающей обороты.

- Новой войне? Значит, одна война уже произошла?

- Её последствия ты видишь перед собой. Давно, очень давно, сотни поколений назад, мы пережили ужасную, разрушающую мир войну. Когда-то мы не были разумными. Этот мир населяли существа, похожие на людей из вашего мира. Высокотехнологичное общество, которое достигло гораздо более высокой стадии развития, чем твой мир. У них были домашние животные, любимцы. Всё было хорошо, пока они не начали играть с их генотипом и производить целенаправленную селекцию. Потом запустили и евгенические программы для создания идеальных послушных слуг, обладавших минимальной долей разума. Достигнутое перевернуло их мир и цивилизацию. Они изменились. Мы стали не просто игрушками для своих создателей, мы стали Игрушками с большой буквы. Гладиаторы, убийцы, сексуальные рабы, слуги, чернорабочие. И общество начало разлагаться. Для забав нас уничтожали тысячами, а лаборатории промышленно клепали новых. В конце концов, нас стали использовать даже в пищу. Нас даже не нужно было покупать, нас можно было взять бесплатно. После этого начался регресс цивилизации.

Вскоре, однако, появилось направление радикальных фанатиков, ратовавших за полное уничтожение нашего народа, чтобы возродить своей цивилизации прежний уровень и величие, прекратить тлетворное влияние потакания собственным прихотям и удовольствиям, прекратить самым радикальным образом.

Они видели причины деградации не в самих себе, а в нас, превращая из слуг во врагов.

Но, к тому времени глубоко продвинувшиеся эксперименты привели к созданию особей, обладавших высоким уровнем интеллекта и способностью общаться. По чистой случайности группа таких особей оказалась в изоляции. Найдя менее развитых сородичей, они обнаружили, что те охотно подчиняются их приказам и вообще восприимчивы к телепатии. Спустя несколько дней после их контакта разразилась война, в которой за короткое время была уничтожена примерно половина населения планеты. Мы задавили их количеством. В результате массовой бойни нарушилась вся инфраструктура и возникли миллиарды трупов, убрать которые стало невозможно. Да и некому.

Начались опустошительные эпидемии, волна за волной грызущие остатки наших свергнутых повелителей. Половина выживших в первом конфликте умерла от болезней. Но выжившие с ними справились. Ход войны переломился, и мы начали проигрывать. Приходилось прятаться и выжидать. Мы обнаружили, что при скрещивании особи с интеллектом и телепатией с особью, обладающей низким уровнем развития и отсутствием способности к общению, потомство наследует все признаки от первой, более развитой. Наш генотип оказался доминантным во всех отношениях. Ты и сейчас можешь это наблюдать, как видишь, различия между нами минимальны.

Мы затаились. А потом снова нанесли удар. Началась очередной этап жестокой, кровопролитной войны на полное уничтожение. Она длилась десятки поколений. Наши прежние хозяева задействовали самое разное оружие – биологическое, химическое, термоядерное, геофизическое, гравитационное, антиматериальное. Но они всё равно проигрывали, заодно превращая планету в руины. Тогда их учёные начали эксперименты со временем. Это оказалось слишком даже для них. Нарушились границы пространства, время начало изменяться и перемешиваться. Мир сдвинулся в сторону границ иных миров, нарушая уже их пространство и время, перемешиваясь в определённых точках. После этого наши создатели были уничтожены окончательно.

В наследство нам достался почти необитаемый мир, изменённый до неузнаваемости, изуродованный и истерзанный. Мы понесли колоссальные потери, но справились, и начали колонизировать свой мир заново. Маятник искривления пространства и времени качнулся обратно, всё стабилизировалось.

Но, прорехи и дыры в границах миров пока ещё сохранились и этим пользуются обитатели твоего мира. В той войне у нас было два преимущества – телепатия и доскональное знание своего противника. Теперь нам необходимо знание о новом враге извне.

Нам нужен ты.

- Ты хочешь, чтобы я вернулся?

- Хочу. И Рыся хочет.

- Но только потому, что это спасёт вас!

- Рыся не знает о тебе почти ничего. И никто, кроме старейшин, не знает. Для всех ты немного странный и тяжело переболевший сородич. Ты ошибаешься, примеряя к нам меркантильные шаблоны мира, из которого пришёл. Но ведь и он был для тебя чужим, ведь правда? Твоё место здесь, и ты сам где-то в глубине своего Я прекрасно это понимаешь. Возвращайся обратно. Если хочешь, я спущусь вниз, к землянке, в которой ты ночевал, и отвечу на все твои вопросы. Любые вопросы. Что скажешь?

Я сглотнул, пытаясь протолкнуть вставший в горле комок.

- Я не могу вернуться и жить с тем, что видел, - наконец ответил я

Мой собеседник кивнул, словно и не ожидал от меня другого.

- Мы не можем дать тебе уйти и погибнуть. Сейчас ты руководствуешься эмоциями и собственным страхом, отталкивая тех, кому дорог и кто дорог тебе. Мы пойдём за тобой и вернём обратно. А потом поговорим все вместе, ты, я и Рыся.

- А если вы не сможете меня вернуть?

- Тогда на тебя откроется охота, - Одноухий не стал лгать и притворяться. - Ты ведь сам понимаешь, что слишком много о нас знаешь. Я не могу допустить, чтобы такие знания достались противнику. Врагов из другого мира на пустошах немного, но если ты попадёшь к ним в плен, это значительно снизит шансы моего народа на выживание. Я не могу допустить такого исхода событий.

Разговор прервался. Будто щёлкнули тумблером.

Вокруг молчала мёртвая земля.

***

Меня поставили перед выбором. Вернуться к землянке и дождаться погони, либо поиграть с ней в кошки-мышки на выжженном шлаке пустошей. Кто здесь будет кошкой, а кто мышкой, думаю гадать не стоит.

Я выбрал второй вариант. То ли из упрямства, то ли из страха, не зная, как взглянул бы Рысе в глаза после возвращения.

Лёгким шагом, хоть и с тяжёлым сердцем, я уходил от леса всё дальше и дальше.

А по пятам за мною вновь следовала смерть…

***

Интересно, сколько солдат город сможет отправить по моим следам? Я думаю, максимум двоих. Судя по всему, поселение постоянно нуждалось в охране и обстановка вокруг него была совсем не так идиллична, как мне показалось сначала. Я видел лишь драконов и боевые вертолёты, но, наверное, существовали и иные угрозы, из-за которых старейшины не смогут выделить много воинов на мои поиски.

Выигрыш по сравнению с преследователями у меня оставался небольшой, как по времени, так и по километражу. Также я сделал большую ошибку, указав направление, в котором собирался идти. Для меня ошибка означало только то, что я должен двигаться совершенно в другую сторону, удалившись хотя бы на неделю пути от леса, прилегающего к городу. А там я попробую найти место для зимовки.

Перспектива последней не радовала. У меня нет припасов, нет карт, и я понятия не имею, какие на пустошах бывают зимы. Какова будет температура окружающей среды, сильные ли ветра, будет ли идти снег и в каком количестве? А сколько по времени будет длиться зима? И что, если она окажется аналогом полярной ночи? Сильнейшие зимние ветра в 60-80 метров в секунду и при температуре в минус тридцать я попросту не смогу пережить.

А ещё я даже в теории не знал, какие здесь обитают хищники.

И всё же, я нутром чуял, что шанс есть. В груди зарождался огонь какой-то лихости, безумия, безбашенности, заставляющий скалиться в предвкушении второго раунда кровавой борьбы за выживание в жестоком незнакомом мире.

Отдохнув в углу ринга, я получил преимущества, по сравнению с первой битвой. Теперь я не был болен, травмирован, имел хоть какое-то представление о том, где находился и хотя бы примерное о том, чего можно ожидать от того пьяного марионеточника, что дёргал за мои подгнившие нитки.

И ещё я териантроп. Зверочеловек. Рысь. Я могу много говорить о том, что являюсь человек, но это самообман. По большому счёту лидер города был прав, когда утверждал, что я уничижаюсь, относя себя к большинству людей из бывшего мира. Будь я постоянным жителем мегаполиса, вряд ли моё нутро оказывало бы хоть какое-то ощутимое влияние на моё сознание, но многочисленные походы и экспедиции, одиночные восхождения и безумные мероприятия помогали мне стать тем, кем я действительно являлся от рождения.

Уже сейчас меня пьянила свобода, пьянил простор бескрайней равнины, лежащей перед лапами. Сознание претерпевало трансформацию, бульдозером убирая хлам, скопившийся из-за домашних страхов, тающих, словно дым.

Страх останется, но это будет совсем другой страх. Останется лишь тот, который действительно поможет выжить. И я выживу, чего бы это ни стоило и как бы пафосно это ни звучало.

Я сделал по равнине длинный крюк, путая следы, прежде чем расположился на отдых. Солнце вроде бы стояло в зените, но было по-осеннему прохладно и зябко. Я присел рядом с одиноким валуном, невесть откуда взявшимся на серой сковороде пустошей и глотнул тёплой воды из фляги. Затем быстро выпотрошил рыбу, которая, благодаря листьям всё ещё казалась относительно свежей. На всякий случай, головы у неё я тоже отрезал. И только сейчас обратил внимание на тот факт, что у рыбы не было глаз.

Хм… Нет глаз. А ведь действительно, я сделал крюк и пошёл не в сторону гор, куда направлялся изначально, а наоборот, сейчас удаляюсь от них. Значит, я уже должен пересечь ту самую речушку, что берет начало из высоких скал, под которыми, в свою очередь, ютился город. Сами же скалы – скорее даже не скалы, а уходящую ввысь гору в виде когтя, я прекрасно видел со своего места, да и долго ещё буду видеть с пустошей. Но, реки не было. Скорее всего, выходя на пустоши, река уходила под землю, о чём косвенно свидетельствовало отсутствие у рыбы глаз.

Закончив логические выкладки и закопав отходы под валуном - с трудом расковыряв рукоятью ножа спрессованный серый шлак, который заменял здесь землю - я засолил рыбу. Соли положил немного, так как у меня совсем мало воды, а хранить рыбу дольше двух дней я не собирался.

Вода. Да, это проблема. Того литра драгоценной жидкости, который был у меня с собой, хватит лишь до завтра. А посему следовало задуматься на этот счёт в первую очередь.

Забравшись на валун, я внимательно стал разглядывать равнину, в надежде отыскать хоть какой-нибудь признак воды. Кустарник или деревья, например.

Тщетно. Ничего подобного я не увидел. Зато заметил вдали и примерно в том направлении, в котором двигался, небольшое неподвижное облачко, зависшее невысоко над землёй. За неимением иного выбора, я решил идти именно в ту сторону. Возможно, там находилась вода и над ней собиралось облако, вбирая в себя испаряющуюся влагу.

Пройдя с минуту от места своего привала, я оглянулся. Никакого валуна там не было. Даже отверстия в земле.

Я не стал возвращаться.

Глава 8.

К месту, где над выжженной сухой равниной висело облако, я шёл до самого вечера. Я не торопился. Тот, кто торопиться, в подобных местах умирает. Мучительной смертью от обезвоживания. Быстрый шаг с нагрузкой значительно увеличивает испарение с поверхности кожи в целях общего охлаждения организма. К сожалению, природа моего мира в своё время поступила несколько недальновидно и дала людям именно водяное охлаждение. Вот рысам куда легче и проще с их биохимией и строением, им вода требуется в куда меньших количествах. А вообще, специалисты утверждают, что воздушное надёжнее.

К тому моменту, когда плавящийся солнечный диск коснулся далёкого горизонта чаши пустошей, я вышел на край большой, диметром не менее полукилометра, ямы. Та имела правильную круглую форму. Способ её образования определить уже не представлялось возможным, но, на естественную она не была похожа уж точно.

Заметив какую-то глыбу на дальнем от меня склоне ямы, я решил отправиться туда и посмотреть, можно ли заночевать под ней. Выбора особо не было, хотя мне и не улыбалось спускаться вниз, на сотню метров ниже равнины пустошей – дно ямы покрывала ядовито-зелёная жидкость, резко контрастирующая с серыми цветами остального пейзажа. Жидкость больше всего напоминала старое болото, покрытое ряской. Ради спокойствия я и предпочёл считать её болотом. Редкие дожди, видимо, наполняли чашу водой, которая постепенно испарялась под лучами солнца.

А спускаться всё равно придётся, прикинул я, придётся, чтобы попробовать оценить шанс превратить воду в питьевую. Пугали меня только предположения о том, какие твари могли обитать на дне гигантской воронки. С одной стороны, на живность можно охотиться, но с другой стороны, живность сама может прекрасно охотиться на тебя. И кстати, да, охотиться-то по-настоящему я не умел. Нет, я охотился дома с ружьём, мог даже соорудить силки, но… здесь это всё было бесполезным. Более того, я понятия не имел, что в этом мире можно есть, а что нет, так как до этого получал продукты лишь из кладовых пушистого народа.

Я медленно обошёл воронку и осторожно начал спускаться вниз, поминутно останавливаясь и замирая, выискивая потенциальную опасность. Несмотря на все усилия, ничего подозрительного я не увидел, поэтому немного траверсировал склон и подошёл поближе к той самой глыбе, что увидел сверху. При ближайшем рассмотрении она оказалась механизмом, больше всего походившим на перевёрнутый трактор. Поколебавшись, я всё же спустился к механизму вниз, по крутому склону. Земля была местами такой же твёрдой, как и наверху, местами же мягкой и сыпучей. Остановившись и разглядывая склон, я заметил на нём своеобразную слоистость, вызванную не разнородностью грунта, а то ли выветриванием, то ли следами животных. Решив не задерживаться перед сумерками и изучить их более внимательно утром, я спустился ещё ниже и наконец-то подошёл к «трактору».

Гусеничная платформа блекло-жёлтого цвета действительно напоминала шасси любого из больших бульдозеров моего мира. Высотой несколько выше меня, она явно была перевёрнутой, то есть кабина трактора, если таковая у него была, находилась внизу. То ли в смятом многотонной массой состоянии, то ли попросту вросшей в землю.

Я обошёл платформу вокруг и с другой стороны обнаружил задраенные люки, похожие на кормовые люки БМП. На люках сразу бросились в глаза уже знакомые по лагерю в лесу знаки, правда, более поблекшие. Давно, наверное, здесь не появлялось гостей. Квадрат на рисунке полностью закрашен – мне это показалось почему-то важным. Треугольник и круг перечёркнуты, а волнистая стрелка отсутствует. Видимо, питьевой воды здесь нет. Назначение же остальных знаков всё ещё оставалось для меня загадкой.

Настроившись на ночёвку внутри платформы, я расслабился и попробовал открыть люки. Никакого эффекта. Я не ощутил даже лёгкого люфта от ссохшихся резинок. Вот же зараза! Я изо всех сил начал дёргать ручки и пытаться их поворачивать, но это не помогло.

Бросив затею, я оглянулся, затем обошёл платформу ещё раз со всех сторон, пытаясь найти либо иной вход, либо какой-нибудь люк в земле – чем чёрт не шутит?

А может быть, я просто ошибся, и знаки обозначают не обустроенный лагерь, а нечто иное?

Я не знал. Я даже не знал, по каким критериям, каким признакам искать. Может быть, двери открывались с помощью специального ключа? Или волшебного слова?

Сим-сим, трах-тибидох…

У меня нет времени на поиск. На пустошах уже ощутимо похолодало, и ночным колпаком опускалась мёртвая темнота. Я поставил на верхнюю часть платформы свой плетёный рюкзак, а затем, подтянувшись и больно ударившись коленками о какую-то выступающую железяку, шипя от боли, залез сам, намереваясь провести ночь в спальном мешке наверху платформы.

К своему удивлению, я обнаружил в днище шасси ещё один люк. К люку было приварено небольшое металлическое кольцо, за которое я сразу же ухватился и потянул. Тяжёлый люк с трудом подался, открыв мне вход внутрь машины. Я почувствовал себя идиотом.

Внутри «трактора» было тесно и темно. Кое-как сориентировавшись, я прополз в сторону задраенных люков в корме платформы и ожидаемо нашёл там свободное место и даже лежанку, по-моему, сделанную из снятых со штатных креплений сидений. Вернувшись за рюкзаком, я вылез наружу и обнаружил, что моя корзина в люк не пролезает по габаритам. Матерясь на чём свет стоит, я вытащил и снял с корзины всё своё снаряжение, и спустил его вниз, набив синяки на локтях и коленях. После чего, поколебавшись, задумался, задраивать на ночь люк или нет. На ум сразу приходила захлопнувшаяся дверь проклятого поезда, из которого я вылез почти мёртвым. Если быть честным с самим собой, то и умер бы, если бы не подобравший меня разведчик-рыс.

Люк, даже не тронутый ржавчиной времени, я всё-таки закрыл. После чего в кромешной тьме прополз до лежанки, расстелил спальный мешок и мгновенно провалился в извращённую изнанку грёз, кошмаров и прочих подсознательных моментов бытия, совсем не участвующих в нашей настоящей жизни, зато безраздельно властвующих в наших сновидениях.

***

Рыся жмётся ко мне и гладит по голове своей широкой лапой с втянутыми когтями, одновременно вылизывая шершавым языком моё лицо. Сейчас весь её вид говорит о том, как она рада моему возвращению. Она старается прижаться ко мне как можно плотнее и в моей голове появляются красочные подробные образы, как она привязывает меня к дому, чтобы я больше никуда не ушёл.

Пушистая собственница с кисточками.

Меня окутывает волна нежности и ласки, покоя и уюта. Я сам глажу ластящееся ко мне создание, обещая ей, что больше никогда и ни за что на свете не уйду от неё и навсегда останусь рядом.

Наплевать на драконов и вертолёты из чужого мира, послать на хрен людей в военной форме – со своими телепатическими талантами рысы с ними легко справятся. Господи, да я им могу столько всего рассказать о том проклятом мире, где моим единственным спасением от безумия были лишь обледенелые скалы, да бесконечные холодные снега, что мы найдём способы для эффективной обороны от угрозы извне.

Для стабильности любого развитого социального образования необходимо оружие сдерживания. Если его нет, любое государство, будь оно хоть трижды Империей, падёт, как пал Древний Рим. Возможность рысов влиять на сознание противников как раз и представляет собой оружие сдерживания, оружие, которого могут бояться настолько, чтобы больше не предпринимать попыток интервенции. Но, необходима демонстрация, как в земных городах Хиросима и Нагасаки американцы продемонстрировали ядерное оружие.

Необходимо пресечь пока не начавшуюся настоящую войну в корне и готовиться к войне неявной, наблюдая за противником и дожидаясь окончательного закрытия границ миров. Они и сейчас недостаточно уязвимые, чтобы через них можно было протащить тяжёлую технику, иначе поселения рысов давно бы уже сравняли с землёй, несмотря на все способности пушистого народа. Если ограничить сюда проникновение существ из других миров, то границы, переходы и трещины сойдут на нет, затянутся, как затягиваются раны на теле выздоравливающего организма.

Мы справимся. Я в это верю.

А если и не так, то даже то небольшое время, что я смогу провести рядом с теми, кому дорог, стоит жизни, и даже смерти в городе.

Я прижимаю Рысю к себе и смотрю на закат, расплескавшийся на западной окраине мира. Мира, который уже не стал таким уж чужим, каким казался вначале. Мир, который, кажется, всё больше и больше становился моим.

***

Я открыл глаза в кромешной тьме, даже не зная, сколько времени проспал. Распухший от жажды язык с трудом ворочался в пересохшем рту. Остро хотелось по нужде. Набив пару шишек на лбу и кое-как найдя на ощупь непослушный люк, я впустил в тесное нутро платформы радостно поглядывающий с небосклона дневной свет и выбрался наружу.

Приобретённая привычка рано вставать никуда не делась. Солнце ещё только начало гладить своими ласковыми лучами тёмную мглу пустоши, окрашивая её в менее мерзкий серый цвет, не такой плоский, как разлитая тушь ночи.

Расслабив на ходу шнурок, удерживающий штаны на талии, я оттянул край одежды и собрался порадовать сухую землю тёплой влагой мочи. И тут же, бросив взгляд на серый шлак, увидел полузакопанные зеленоватые брёвна вокруг платформы. Вчера вечером, я уверен, их не было. Внимательный осмотр с высоты не дал ничего в плане их идентификации, поэтому я поостерегся ссать сверху на землю и аккуратно помочился на гусеницы перевёрнутого трактора.

Закончив с отправлением естественных потребностей, я вновь посмотрел на брёвна и несколько раз подпрыгнул на платформе. Толстый металл прекрасно гасил все звуки и вибрации, поэтому я ещё и поорал, надеясь добиться хоть какой-то реакции. Однако никакого эффекта мои телодвижения не возымели.

Вытащив своё барахло наверх, я позавтракал одной солёной рыбой, справедливо рассудив, что перво-наперво необходимо съедать самый скоропортящийся продукт. Насчёт второй рыбы я сомневался, что она доживёт до вечера или, хотя бы, до обеда, но с другой стороны, съесть сразу две не мог физически. Так как жарой время года не баловало, я всё же решил рискнуть и оставить следующую порцию на обед.

Рыба оказалась плотной, жёсткой, но с прослойкой жира на животе. Значит, от недоедания в своей подземной реке она не страдала. Я пожалел, что не распотрошил вчера рыбам желудок и не посмотрел, чем они питаются. Натуралист из меня хреновый. Пока хреновый.

На вкус почти чёрное мясо под уже поблекшей оранжевой чешуёй напоминало обыкновенную селёдку. Мне понравилось. Нравилось и как соль щипала трещинки на обветренных губах. Сон уже уходил из памяти, и мне стало хорошо, хотя во фляге оставалось всего пол-литра драгоценной воды. Возможно, завтра я прокляну и этот мир, и самого себя, когда начну страдать от обезвоживания. Но, в данный момент такая возможность отходила на второй план. Меня даже можно было назвать счастливым. Знаете, как леопарда, который поймал добычу. Сейчас ты сыт и абсолютно неважно, что станет завтра. У тебя попросту нет никакой возможности влиять на события, а поэтому наслаждайся моментом и не переживай – говорят, что нервные клетки не восстанавливаются.

Поев и тщательно облизав пальцы, я собрал рюкзак, вытащил большой нож и, встав наизготовку, бросил объедки от рыбы на землю, в некотором расстоянии от платформы.

Ближайшее к месту их падения бревно тут же шевельнулось, изогнулось и «подплыло» одним концом к объедкам. Показав мерзкого вида пасть, напоминающую разросшуюся в десятки раз сомью – даже с усами – оно втянуло в себя остатки рыбы, вместе с песком, после чего меланхолично переместилось обратно. Остальные «брёвна» не шевельнулись ни на сантиметр.

Чёрт… Кажется я в ловушке. Как робинзон на необитаемом острове, вокруг которого плавают голодные акулы. Вот только остров у меня, мягко говоря, небольшой и неплодородный.

Интересно, а этих существ можно есть? Меня они, судя по размерам, съесть вполне могут. Каждое бревно длиной метра четыре и диаметром, судя по пасти, около метра. Остаётся загадкой, как такая туша может перемещаться по плотному песку, но факт был на лицо. Точнее, в пасти бревна.

Я прикинул скорость перемещения существа к объедкам и прикинул, что по ровной поверхности смогу перемещаться быстрее. А вот смогу ли я так же быстро вскарабкаться на крутой стометровый откос? Даже не знаю.

Я серьёзно обдумал попробовать убить одну тварь на мясо, но, поразмыслив, отказался от этой идеи. Если они способны передвигаться при таких размерах по спрессованному шлаку, да ещё и с высокой скоростью, то их шкура должна быть очень прочной. Наверняка есть способ их убить, но разделать существо ножом всё равно будет невозможно.

И, судя по всему, караулить свою жертву они могут очень долго.

Надев рюкзак и застегнув пояс, я вздохнул. Необходимо было решать задачу сразу, пока страх не сковал меня и не оставил умирать от голода и обезвоживания на стальном острове. В альпинизме и туризме, в сложных восхождениях и походах, всё происходит так же. Ты должен сделать рывок, но выполнить его при полном спокойствии и уверенности в результате. Стоит только засомневаться, хотя бы на миг, поддаться ужасу, клокочущему где-то в глубине живота и рвущемуся наружу, как погибнешь.

Это не стальные нервы, нет. Если не будет страха вообще, ты погибнешь ещё быстрее. Важнее уметь действовать, несмотря на свой страх. А сам страх является мерилом опасности, которое, как и любой измерительный инструмент, нуждается в постоянной калибровке.

Самое сложное сейчас - слезть с платформы. Казалось бы, почему бы не спрыгнуть с неё, ведь здесь всего-то каких-то несчастных два метра? Если бы не баул, я бы так и поступил. Спрыгнуть же с рюкзаком на плечах с такой высоты, словно насмотревшись боевиков, где солдаты в полной амуниции спрыгивают с брони бэтээров или с высоких бортов грузовиков, означает неминуемо повредить себе лапы, растянуть, а то и порвать связки, травмировать колени. В тех условиях пустошей, которые меня окружали, такое событие означает смерть. Возможно, не сейчас, когда всплеск адреналина вытащит меня с провала даже с порванными связками, но всё равно в ближайшем же будущем.

Здесь нет больниц и врачей. Единственный лекарь, которого я знаю, находится слишком далеко от моей драгоценной шкуры. Зато вокруг множество хищников, которые не прочь полакомиться человеческим мяском.

Интересно, Рыся почувствует мою смерть? Какие видения возникнут в её голове, когда меня будут рвать на части? Я искренне надеюсь, что она не узнает ничего.

Уцепившись лапами за гусеницу, я аккуратно свесился ногами вниз, подождав, пока они почти достигнут земли. А потом спрыгнул и быстро побежал прочь, побежал изо всех сил.

Брёвна среагировали сразу, но слишком медлительно. Спрессованный шлак начал было уходить вниз, рассыпавшись, в ненасытную пасть сразу нескольких чудовищ, но я уже нёсся вперёд, весь отдавшись страху, который сейчас только помогал. Я бежал не вверх по склону, я бежал по дну воронки, намереваясь вначале оторваться от тварей, а потом уже лезть наверх. Лишь бы хватило дыхания…

Пробежав с полсотни метров, словно спринтер, я взял левее и начал траверсировать склон вверх, надеясь, что оставил преследователей далеко позади. Оглядываться и петлять означало потерю темпа и сил. Падение же означало смерть.

Выбравшись наверх, я совсем сорвал дыхалку, но заставил пробежать себя ещё метров двадцать, прежде чем остановился и оглянулся.

От преследователей меня отделяло лишь несколько метров. Я не мог бежать вверх по крутому склону с высокой скоростью, и они нагоняли свою добычу, категорически отказываясь её упускать.

Я бежал ещё с километр, прежде чем они прекратили меня преследовать. При этом я совершенно выбился из сил. Не будь рюкзака, всё было бы гораздо проще, сейчас же меня спасла только относительная медлительность хищников.

На всякий случай я шёл ещё некоторое время, прежде чем позволил себе остановиться и глотнуть воды. Даже сесть и нормально отдохнуть я не мог себе позволить, так как приходилось постоянно оглядывать округу в поисках преследователей.

Во второй половине дня я набрёл на карету и выбеленные кости двух лошадей со следами многочисленных мелких зубов. Дерево давно иссохло и утратило свою прочность, поэтому оси сломались и карета лежала на днище. Деревянные обода колёс безо всяких следов резины валялись рядом. Краска, когда-то покрывавшая повозку, давным-давно слезла и облетела, оставив лишь ноздреватую сухую древесину, легко продавливаемую пальцем. Очередной привет из нашего мира. Какому-то бедняге пару столетий назад крупно не повезло. Я представил удивление и последующий ужас возницы, оказавшегося в мёртвых землях. Запах лошадей не мог не привлечь любителей поживиться вкусняшкой. Наверняка несчастный кучер гнал по равнине, силясь оторваться от кровожадных тварей. Возможно, у него в первый раз даже получилось. Но здесь не было ни воды, ни травы, чтобы лошади выжили. А следом быстро погиб и кучер.

- Прости, дружище, - сказал я вслух, словно был виноват в его смерти.

Я перешагнул через торчащий из шлака череп с вопрошающе распахнутыми в небо глазницами и зашагал дальше.

Глава 9.

Следующие два дня стали настоящим кошмаром. Вода закончилась в тот же самый день, в который я убежал из провала. Я тащился по серой равнине, вспоминая лужу в том проклятом поезде, в котором мне не посчастливилось сдохнуть вечность назад. Боже, там была целая лужа воды! Я мечтал о ней, жаждал её, но слюна уже давно перестала выделяться от иллюзий. Я стал бояться, что, в конце концов, умру от помешательства, навеянного наваждениями и фантомами на почве жажды.

О бескрайних ледовых и снежных полях родных гор, где мы взбирались по отвесным кручам скал вместе с Кенгу и Шемом, я и вовсе старался не вспоминать, с трудом ворочая распухшим языком по сухому рту.

Я не знал, что прикончит меня в этом мире быстрее, жажда или хищники. Вечером следующего дня, как кончилась вода, на меня напала стая мелких ублюдков, похожих на освежёванных собак. Мелкие, от силы по колено, они пытались задавить меня своим количеством. Мне кажется, они преследовали меня и сейчас, поэтому я не мог остановиться на ночлег, вынужденный медленно ковылять, давно сбившись с направления своего пути.

Сейчас моё лицо, обращённое в еле просвечивающийся от звёзд и луны сумрак, покрывала маска. Маска из засохшей крови, когда-то липкой и тягучей, а сейчас склеившей морду в алый лик безумия.

А где-то позади оставались изглоданные кости тварей. Когда я удалялся от места сражения за своё выживание, то отчётливо слышал визг раненых, которых заживо рвали на куски собственные сородичи.

Но перед этим я выпил из одной твари кровь.

Они окружали меня медленно сужающимся кольцом, подходя всё ближе и ближе, пытаясь внушить страх, оцепенение, своим визгливым полувоем, полухохотом. Я тщетно старался высмотреть на сковороде пустошей хоть какое-нибудь укрытие или хоть бы что-нибудь, к чему можно было бы прижать спину, защищая тыл. Проклятая же равнина, как назло, словно сговорилась с псами. Вокруг не было абсолютно ничего.

Когда круг сузился примерно до десяти метров, я остановился, вытащил нож и снял рюкзак, аккуратно поставив его на выжженный шлак.

Твари не торопились. Их красные тела, на которых прекрасно различались мышцы и сухожилия, казалось, сочились на солнце красным гноем. Плоть этих церберов Аида была блестящей, покрытой толстым слоем смазки, по-видимому, заменяющей им шкуру. Белые, как у варёных трупов глаза, смотрели на меня пугающе бездушно и мёртво. Словно адские псы уже умерли, давным-давно, ещё при старых хозяевах Мира, а затем восстали вновь, через столетия, восстали проклятьем пустоши, мёртвыми падальщиками, пожирающими сущее.

Они уселись вокруг, постепенно переползая ко мне, сантиметр за сантиметром, похожие на безжалостно сжимающиеся тиски с острыми клыками вместо чугунных губок. Хорошо смазанные, тиски сдавливали свою жертву – меня – сдавливали, вынуждая паниковать.

Я не двигался.

Я ждал.

Бросок одной из тварей сзади я заметил лишь краем глаза, заметил только потому, что ждал его. Мгновенно пригнувшись и повернувшись, я ножом распорол ей живот и, разматывая требуху, она покатилась к собратьям, тут же начавшим рвать её на куски. В то же мгновение началась свалка.

Часть тварей бросилась на меня, рыча и визжа, хватая меня за ноги и пытаясь опрокинуть. С трудом удерживаясь от падения, я наносил длинным ножом удар за ударом, срывая свою глотку дикими воплями. Очередное бросившееся на меня существо я ударил рюкзаком, сбив на землю и предоставив его собратьям ещё пищи, а сам продолжал колоть и резать, забыв о боли.

В какой-то момент они не выдержали и отпрянули, злобно рыча и нарезая круги вокруг. Рядом со мной осталось с десяток агонизирующих тварей, и я тут же пинками отбросил несколько из них живым и всё ещё голодным гончим.

На этот раз свалка началась уже в стороне. Облитый болью, плохо понимая, что делаю, я рассёк одной из собак горло и несколько секунд жадно пил кровь, слабеющими толчками вытекающую из раны, прижимая к себе слабеющее в последних спазмах тело. Кровь показалась мне божественным нектаром.

Отбросив гончую в сторону, я подхватил рюкзак, валяющийся неподалёку и совсем, в отличие от меня, не пострадавший. После чего быстро заковылял от места бойни, надеясь, что адреналин позволит мне уйти хоть на какое-нибудь безопасное расстояние, прежде чем я свалюсь.

Минут через двадцать ходьбы от свалки визжащих и хрипящих тел на меня накатила волна слабости и боли. За это время я прошёл примерно с километр, даже больше, чем рассчитывал. Волей-неволей пришлось остановиться и заняться ранами.

Поверхностный осмотр поверг меня в уныние и крупную дрожь от похмелья схватки. Обе ноги кровоточили от множественных укусов. Плотные и прочные штаны оказались изодраны в лохмотья, но именно они защитили от более серьёзных последствий. Ноги, почти до самого паха, покрывали множественные раны, хотя и относительно мелкие. Другой вопрос, что они обязательно загноятся, а мне даже нечем сейчас их промыть и обработать.

Руки пострадали меньше, но всё же и их украшали синяки, кровоподтёки и висящая лохмотьями содранная острыми зубами кожа. Левая кисть сильно опухла, но пальцы, хоть и с трудом, всё же шевелились.

«Сука… Сука-судьба» - подумал я. А что мне ещё оставалось делать?

Только идти дальше. Калека пустошей. Потенциальный завтрак, обед и ужин для любых из того множества обитателей, что населяли эту проклятую равнину.

И целый пир для червей. Если они есть в этом шлаке.

***

Я чужой, чужой, чужой… Мысль единственным проблеском сознания в тумане полубезумия долбит меня острым клювом прямо в мозг. Чужой, чужой… Шаг, другой, третий. Чу-жой, чу-жой, чу-жой. Мысль задаёт ритм. Ритм передвигает мои лапы по пустошам.

Откуда-то сзади послышался завывающий хохот вновь оголодавших гончих. Главное, не упасть. Если упаду, то уже не встану. Не хочу повторить судьбу охотника Володи. Его съели собственные псы, меня же заживо начнут рвать чужие, но общий смысл примерно один – пока я буду ещё дёргаться в агонии, куски моей плоти конвульсивным глотанием уже попадут в желудки ненасытных существ.

Поднявшаяся в голове свинцовая муть, с привкусом ацетона на языке, заставила остановиться и перевести дух. На грудь будто бы сразу положили десяток стальных пластин. Рюкзак тянул вниз неподъёмным грузом, заставляя упасть и распластаться, облизывая шлак в тщетной попытке выжать из него хоть каплю влаги.

Меня охватило горячее желание сбросить баул, чтобы легче было идти, чтобы хоть как-то держаться на ногах, не падать, прожить ещё немножко, уйти дальше от голодного хохота преследователей… С минуту я боролся с этим желанием, слабым ростком разума пытаясь сквозь туман в голове донести до взбесившегося мозга, что потеря рюкзака отсрочит мою гибель лишь на каких-то полчаса. Хороший выбор, правда? Полчаса жизни и надежды на то, что где-то в пределах километра есть спасение моей безволосой шкурки. Так стоит ли тащить рюкзак?

Не прекращая внутренней борьбы, я поднял голову и равнодушно разглядел впереди себя несколько строений. До них было метров триста. Мираж, подумал я.

Тем не менее, при виде зданий в организме всё же поднялся уровень адреналина и пелена мути в глазах пропала. Пока я ещё не дошёл до той точки, после которой гормоны полностью прекращают вырабатываться. Строения передо мной обрели отчётливый вид. Это оказалась целая группа, включающая в себя что-то типа ангара и нескольких построек поменьше, вплоть до небольшого домика. Вся структура по цвету абсолютно соответствовала равнине, и если бы я не вышел на неё напрямую, то легко прошёл бы мимо, даже не заметив.

Остаётся надеяться, что там никого нет. Ни друзей, ни, тем более, врагов.

Оставив рюкзак у ангара и прихватив с собой нож, я обошёл группу построек по периметру. Ангар был сделан из металла, не тронутого ржавчиной – такого же, как приснопамятный поезд. Его размер составлял где-то сорок на десять метров. Другие постройки, похоже, были выполнены из дерева, превратившегося под сухим климатом и солнцем в камень. Куда меньшие по размеру, чем ангар, одноэтажные, с окнами, они напоминали старые брошенные дачные домики.

Пройдя осторожно вокруг территории, я старался найти следы пребывания здесь других существ, которые могли быть для меня опасными. Спёкшийся шлак пустоши не позволял оставить на нём следы от лап, по крайней мере небольшим существам, но я искал следы деятельности, испражнения, либо хоть что-то подозрительное, за что уцепиться глаз и сознание.

Ничего. Ровная и серая поверхность пустошей не содержала ровным счётом никаких зацепок, которые могли заставить меня испугаться и уйти, либо, на худой конец, просто призадуматься.

Дважды описав полный круг по периметру, я подобрал свой плетёный рюкзак и начал исследовать сооружения более тщательно.

Лишь одно строение из всех оказалось «жилым». На перекошенной двери, с трудом ворочающейся на петлях, изнутри были старой краской выведены знакомые символы: квадрат, закрашенный треугольник и круг. Волнистой стрелки не было.

Я опустился на колени и бессильно упёрся лбом о лежанку, где в кожаной скрутке лежали два спальных мешка. Сама же кровать, выполненная из металла и намертво прикреплённая к стене, была единственным здесь предметом мебели, причём, судя по размерам, стоявшая здесь ещё с довоенных времён.

Наверняка под потолком висят огниво и соль, отрешённо подумал я. Или лежат под кроватью, вместе с мотком жил в кожаном мешочке. Может быть, там ещё лежит факел и небольшой каменный нож. Прекрасный набор для того, чтобы ночью повеситься или вскрыть вены усталому и страдающему от жажды путнику. Почему бы и нет?

Вместо кожаного мешка с мелким скарбом под лежанкой обнаружился сундук. Большой железный ящик с защёлками. Попробовав его выдвинуть, я подивился его тяжести. Длиной в полтора метра и шириной сантиметров пятьдесят, при высоте примерно в тридцать, он был весом явно больше сотни килограмм. С трудом, но мне всё же удалось вытащить его на середину единственной комнаты и открыть.

Почему-то я не удивился.

Сундук оказался набит ровно уложенными консервами, покрытыми тонким слоем смазки. Поверх них лежало несколько консервных ножей. Сами банки были в основном квадратными, большими, с надписями на каком-то неизвестном мне языке, но было здесь и несколько знакомых консервных банок с говядиной по ГОСТу. Я посмотрел на одной из таких банок дату выпуска. Выдавленные на крышке цифры убеждали меня в том, что закатали банку  шестнадцать лет назад.

Защемило сердце. Какая-то несчастная банка тушёнки… но, из того мира, где я прожил столько времени. Где у меня была семья. Жена, наш малыш, друзья… Мне показалось, что лишь вчера я ушёл в поход, где неудержимой лавиной начали разворачиваться столь страшные и дикие события, кульминация которых подвела меня, умирающего и окончательно сходящего с ума, к осколку от прежней жизни. Осколку зеркала, которое никогда не склеить.

Зеркала, в которое я больше никогда не увижу самого себя.

Не стоит жалеть себя, - подумал я со злобой. Я заслужил всё, что имею сейчас. Не нужно никакого зеркала, чтобы понять, что я просто мудак. Пусть даже и рысь. Одно другому не мешает.

А раз так, то стоит заканчивать с самокопанием и вернуться к попытке протянуть хотя бы следующие несколько дней.

Достав несколько разных незнакомых консерв, я по очереди встряхнул их, пытаясь по звуку определить, что в них находится. Звук плещущейся воды в одной из них едва не свёл меня с ума.

Дрожащими лапами я протёр от смазки подолом изорванной куртки верхнюю часть банки и пробил в ней две дырки. На поверхность жестянки выступила пенящаяся белая жидкость и моё сердце упало. Я мазанул по ней пальцем и лизнул, но стосковавшаяся по влаге плоть рта всосала жидкость мгновенно, даже не почувствовав вкуса. Тогда я сделал осторожный глоток, с трудом, но заставив себя оторваться от банки и попытаться понять, насколько съедобно и безопасно то, что я сейчас проглотил.

Жидкость была похожа на нежирное молоко.

Дальше оторваться от банки я уже не мог, пока не высосал её всю, примерно литр, а потом блаженно откинулся на лежанку.

Снова жив. Не знаю, надолго ли, но снова жив.

После того, как я расположился с тушенкой на крыльце домика, и осилил при помощи деревянной ложки половину содержимого банки, голова стала соображать более ясно.

Судя по тому, что краска на символах была старой, разведчики рысов не появлялись здесь уже давно. И это понятно, так как воды здесь нет. Каким бы малым её количеством, по сравнению со мной, разумные пушистые бы не довольствовались, вода им всё же была необходима, а значит, наведывались они сюда редко.

Вопрос в том, что не будь воды, вот эти здания бы здесь не возникли. Судя по всему, прежним хозяевам этого Мира вода необходима была так же, как и мне. Но рысы её не нашли. Вывод: либо вода здесь исчезла после того, как началась Война, либо рысы плохо её искали.

И если я хочу жить дальше, мне необходимо постараться получше, чем они.

Глава 10.

Спал я крепко и на этот раз без сновидений. Такие ночи я называю мёртвыми. На одном из континентов нашего мира живёт племя аборигенов, члены которого верят, что если человек крепко засыпает, то его личность умирает, а когда просыпается, в нём живёт уже другой. Для них сон является смертью.

Наши сны можно назвать агонией. Попыткой сохранить то, с чем ты окунулся во тьму, закрыв глаза. Если снов нет, то и агонии тоже нет. Ты просто умираешь и всё. И проснуться можешь уже совсем другим. А в некоторых случаях и не там, где уснул. Кажется, что ничего не изменилось, но ты заглядываешь в глаза своим родным и вдруг со страхом понимаешь, что это совершенно чужие тебе люди. А кто-то, кто открыл глаза на той постели, где ты засыпал, сейчас тоже начинает искать знакомые искры в тех, кого видит. И не находит их.

Не это ли причина безумия многих из нас?

Мы просто находимся не на том месте.

И слишком часто позволяем себе умирать.

Я проснулся ближе к полудню следующего дня. Проспал примерно сутки – сказывались нагрузка предыдущих дней и раны, полученные от гончих пустошей.

Да, раны… Прислушавшись к себе я попытался понять, есть ли у меня температура. По ощущениям вроде бы не было. Голова тоже не болела, хотя во рту всё пересохло. И всё же с этой стороны, кажется, всё оставалось прекрасным.

Зато внешний осмотр ран оптимистичным уже не показался. Конечно же, как я ожидал, они начали гнить. Самое паршивое, что мне так и нечем их было промыть.

Следующие полдня я посвятил тщательному обыску всех строений. Они были забиты самым разнообразным, абсолютно мне неизвестным хламом, к тому же сваленном в диком беспорядке. В основном механизмы, где-то явно вышедшие из строя, а где-то ещё новые, запакованные в пластиковую упаковку. Я сдвигал их в сторону и осматривал полы, в надежде найти скважину под воду. Впрочем, теперь я видел, по тому, как они были разбросаны, что кто-то уже искал здесь до меня. И, видимо, тоже не нашёл.

Зато в ангаре я обнаружил нечто очень похожее на небольшой снегоход. Только вместо гусеницы и лыж у него была большая широкая гладкая площадка из толстого перфорированного пластика. Зато имелся привычный мотоциклетный руль. Только по рулю и сидению я идентифицировал его как транспортное средство. Выглядел аппарат с виду совсем неплохо, хотя привычного двигателя внутреннего сгорания я не разглядел – на его месте стоял округлый металлический блок чёрного цвета, явно неразборный. От блока под сидение уходили толстые провода в блестящей гофре. Повозившись, я нашёл защёлку и откинул сиденье, под которым обнаружился блок с тремя продолговатыми цилиндрами. Блок фиксировался шестью защелками, и я легко его снял. От него шёл короткий кабель в два моих пальца к мощному разъёму, к другой стороне которого подходили провода от силового блока.

Хм, батарея?

На небольшой панели приборов, испещрённой такими же символами, которые я видел в поезде, находился единственный тумблер. Который я сразу и повернул, в душе опасаясь взрыва. Он поставит точку всем моим усилиям по выживанию.

Взрыва не произошло. На блоке «батарей» загорелся и тут же замигал красный индикатор. Видимо, от долгого здесь пребывания они разрядились. Или вообще аппарат поставили сюда с уже севшими батареями. Необходимо будет ещё раз всё обыскать, вскрыть все упаковки и поискать сменный комплект. А лучше и не один. Хотя с какой стати я считаю, что за тысячу лет они не сели?

Интересно… Прошло столько времени с той войны, в которой рысы победили своих бывших хозяев. Понятно, что война сильно отбросила их назад, хотя, как я понимаю, научного развития их молодая цивилизация не достигала вообще никогда. Но вот вопрос – что случилось с городами прежних обитателей? Где они? Почему я вижу лишь пустошь, да жалкие останки некогда великого народа, вместо груды обломков и заросших городов? Если сейчас подвергнуть Европу моего старого мира даже ядерной бомбардировке, то через тысячу лет там всё равно шагу нельзя будет ступить без того, чтобы не запнуться о кирпич или ржавый кузов автомашины. Про грандиозное количество помоек вообще и любого мусора в частности я вообще молчу.

Так почему всего этого нет здесь?

Одноухий предводитель рысов, кажется, говорил мне о том, что в попытке выиграть войну прежние обитатели затронули саму материю мира. Возможно именно это и служило причиной возникновения пустошей в том виде, в котором меня на них едва ли не съели. И не единожды.

А вот такие следы, строения, остались лишь случайно.

Или возникли после…

Решив пообедать, я вернулся в домик с кроватью. Подойдя к нему ближе, я внезапно заметил в нём некоторую несуразность.

Снаружи он казался чуть больше, чем внутри.

Моё сердце забилось чаще.

Шагами я измерил внешний размер домика, а потом внутренние размеры комнаты. Вывод оказался однозначным – в длину домик снаружи был на полметра больше, чем изнутри.

Я быстро определил, что «толстой» была только одна стена, напротив кровати. К моему глубокому разочарованию внешний её осмотр показал, что не один я такой умный – следы то ли топора, то ли лома обнаружились как изнутри, так и снаружи. С улицы же когда-то был даже произведён подкоп, точнее его попытка. Кажется, разведчики-рысы тоже заметили несоответствие размеров и попытались разобрать или разбить стену.

Вернувшись в ангар, я нашёл короткую трубу и простучал ею стену и изнутри, и снаружи домика. Несомненно, какие-то пустоты там были, но ничего определённого мне это не дало. Я попросту понятия не имел, что делать дальше.

Утомившись, я сел на кровать. Уж чего-чего, а упорства рысам было не занимать. Но они здесь ничего не смогли найти. Почему?

Потому что при всём своём интеллектуальном уровне они не могли разбираться в механизмах и знать какие-либо принципы их построения.

А чем я лучше?

Наверное, правильно говорят в школе, что необходимо хорошо учиться. Правда, я закончил техникум с красным дипломом, но сие достижение ничего мне сейчас не давало. Вероятно потому, что управлять гравитацией, ядерной энергией и вообще материей, меня там не учили.

С досады я хлопнул друг об друга ладони и полез за консервами.

Зажегся свет.

Слегка голубого оттенка, холодный, он шёл отовсюду – от стен, от потолка и от пола. Комнатный свет, при котором вполне можно читать книгу или готовить ужин.

Я хлопнул ещё раз.

Свет погас.

Я хлопнул два раза подряд.

Часть пола опустилась и сместилась в сторону, открывая лестничный пролёт вниз.

Наверное, рысы не умеют хлопать в ладоши - ошалело подумал я, глядя в проём со сверкающей металлической лестницей.

И сразу, пока не передумал от всколыхнувшегося страха, начал по ней  спускаться.

Оказавшись в чистом белом освещённом коридоре, я ещё раз дважды хлопнул. Пол хижины, а теперь уже мой потолок, беззвучно закрылся.

Глава 11

Коридор оказался длиной всего в несколько метров, зато при высоте потолка почти в два моих роста. Заканчивался он массивной на вид дверью. Зато посередине коридора вправо был открытый дверной проём в вытянутую комнату, с окнами, выходящими в коридор.

Типичное помещение для охраны.

Пройдя по коридору и завернув в проём, я тут же запнулся о тело на пороге и упал, больно ударившись ладонями об пол.

Труп больше напоминал мумию. Кожа черепа была натянутой и серой, пальцы напоминали толстые коричневые кости. Одежда представляла собой комбинезон блекло-синего цвета, правда, никаких застёжек на нём я не видел. Под моими пальцами он легко порвался, поднявшись вверх облачком пыли.

Я щёлкнул мумию по лбу.

- Привет!

Кость легко проломилась. Сама мумия, к счастью, промолчала. Боюсь, если бы она поздоровалась со мной, я бы умер сразу же от разрыва сердца.

Мебель в комнате была стандартной для любой сторожки – стол, два стула, что-то похожее на диван и несколько шкафов. Часть стены занимала стойка работающего оборудования с мерцающими лампочками и уходящими к потолку проводами. Над диваном висел большой зелёный экран с толстым стеклом.

Замерев на несколько секунд, я ощутил слабый мерный шум работающего оборудования, но не того, что располагалось в стойке рядом со мною, а более далёкого. Или, пожалуй, более глубокого.

В левом ящике стола, автоматически открывшегося от прикосновения к нему ладони, лежало несколько тонких красных папок. Открыв одну из них, я обнаружил экран, подобный тому, что украшал стену, только гораздо меньшего размера. В самом низу экрана располагалась плоская кнопка. Любой человек, у которого хоть раз в жизни был сотовый телефон, нажал бы её. Я не стал исключением – подержав несколько секунд, я с изумлением увидел процесс загрузки, сопровождавшийся надписями на незнакомом мне языке.

На этом, впрочем, всё закончилось. Как обращаться с планшетом я не имел абсолютно никакого представления. В меню находилась куча папок или файлов с непонятными мне названиями и от греха подальше «планшет» я отключил длительным нажатием кнопки питания. Чем чёрт не шутит, может быть с него ракеты можно командами запускать, и я сейчас рискую устроить Миру очередной Судный день. Он и предыдущий-то пережил с трудом.

Положив папку обратно, я открыл правый ящик. В нём лежал пистолет.

Точнее, по форме он выглядел очень похожим на пистолет. Ствол заканчивался выпуклым стеклышком, смахивающим на линзу светодиодного фонарика. Сам по себе пистолет был крупным, не под мою ладонь. Вид… несколько гротескный, при этом вес, навскидку, не превышал килограмма. Затворная рама у него отсутствовала, как и прицел.

Я засомневался, игрушка это или нет. Может быть, у здешнего охранника тут играл ребёнок?

Я нажал на тугую кнопку в верхней части рукояти пистолета и на вторую лапу мне выскользнул магазин. Вместо патронов в нём была закреплена похожая на батарею штуковина с горящим зелёным огоньком индикатором.

«Заряжено», - ухмыльнулся я. Вогнав магазин обратно, до масляного щелчка, я посмотрел на плоский рычажок на другой стороне, который явно выполнял роль предохранителя.

Несмотря на желание пальнуть, я всё же решил испытать пистолет наверху, на пустошах. Мощность его была мне неизвестной и баловаться в замкнутом помещении ой как не хотелось. Хотя и понятно, что охрану не снабдили бы мощным оружием, но всё же…

Шкафы в комнате оказались запертыми на электронный замок, с прорезью то ли под карточку, то ли под специальный ключ. В принципе, их я мог сломать при желании, крепкими шкафы не выглядели. Достаточно будет найти наверху и принести вниз подходящую арматурину.

Я вышел из комнаты охраны направился к двери в конце коридора. Здесь меня постигло некоторое разочарование – она тоже оказалась запертой. Причём по виду она представляла собой массивную плиту, взломать которую я бы точно не смог. Хлопки в ладоши тут тоже не помогли. Зато, разув глаза, я увидел рядом с дверью прорезь под такой же плоский ключ, как и на шкафах.

Разрываемый между желанием попробовать разгадать загадку и не менее острым желанием поесть и попить воды, я всё же выбрал последнее и пошёл на верх, на всякий случай закрыв «пол» домика обратно. Чтобы ничего туда не влезло. И не вылезло тоже.

***

Облизывая деревянную ложку и уже в который раз с благодарностью вспоминая маленького рыса, я сидел на кровати и наслаждался едой и питьём. Наслаждаться-то всё равно осталось недолго. Два дня я буду пить воду вполне нормально, а потом ещё два дня лишь по половине того, что нужно организму. Затем один день четверть порции и… всё. Хана лапистому.

Ну, конечно, не то, чтобы совсем сразу хана, так как в консервах всё-таки какая-то жидкость имеется. Но, её в любом случае слишком мало. Давайте взглянем правде в глаза – как бы это место не подходило шикарно для зимовки, а если мне не удастся за два последующих дня найти здесь воду, то придётся взять столько консервов, сколько я смогу нести без потери скорости, и уходить дальше.

Или повеситься в ангаре.

Кстати, да. Стоит ещё поискать батарею к тому транспортному средству, что там стоит. И взломать шкафы внизу.

Тут я хлопнул себя по лбу от досады. От звонкого шлепка свет в домике выключился, и я торопливо включил его обратно.

Я идиот. Причём редкостный. Ведь если шкафы и дверь открываются с ключа или карточки, то они обязательно должны находиться у охранника, а значит с большей долей вероятности лежат в одном из карманов трупа внизу.

Я завалился на кровать и довольно потянулся. Интересно, какого размера подземное сооружение? Что я найду там, внизу? Если там будет вода и есть жилые помещения, то я нашёл новое место для колонии рысов. Я, как разведчик, нашёл подходящее место и могу основать поселение, в котором стану лидером…

Только вот беда, я уже не свой для них. Не сородич. Не будет у меня собственного города и не суждено мне передать свои знания о человеческом мире пушистому народу.

Хорошо это или плохо? Хрень всё это. Все вот эти понятия. Каждому виду и каждому индивиду есть своё хорошо. Посмотрите на мир, где я когда-то жил – ткни в каждого его «разумного» жителя пальцем и найдёшь толику, а во многих случаях и огромную гниющую кучу лицемерия и ханжества, воняющих за версту. Когда нам хорошо, то кому-то плохо. Это такой же незыблемый закон, как и закон сохранения энергии. Только вот последний родился вместе с нашей планетой, а вот первый вместе с человеком, который, в конце концов, переформатировал всё живое и неживое на планете и уже уничтожает сам себя. Уничтожает благодаря Закону, который создал сам. Точнее, этот закон вырос из естественного отбора вместе с ростом разума Гомо Сапиенс. Вырос настолько, что сейчас готов пожрать своего создателя.

Да пусть пожирает, Бог с ним. Я не стану об этом жалеть.

Я жалею лишь о том, что сам не смог прожить там жизнь без этого самого лицемерия.

И я не смог прожить нормальную жизнь здесь. Отказался от неё, как только покинул город.

Положа лапу на сердце – ведь я банально испугался. Тот факт, что я ходил какие-то походы и восхождения, одиночные и пусть даже сложные, не говорят о том, что на самом деле я не малодушен. Я ушёл из города потому, что побоялся принять то, что увидел, позволил убедить себя косности собственного мышления, давно уже неповоротливого в тисках собственных предрассудков. Пусть я хоть десять раз рысь, но воспитывался и жил я среди людей. И как бы не сопротивлялся, их отрава поразила меня, а я не смог изгнать её вон, хотя, надо признать, рысы помогали мне изо всех сил.

Рыся, Рыся… Прости меня, дурня. Ничего в жизни я не сделал правильно. Всё в ней было… через одно место пониже хвоста.

А сейчас мне остаётся лишь расхлёбывать последствия моих решений и поступков.

А значит, всего лишь выживать. Хочется ещё попробовать остаться при этом с чистой совестью. Я попытаюсь. Честное рысье.

Прежде чем вновь спускаться вниз на разведку, я решил провести испытания найденного пистолета. Кто его знает, что меня ждёт под шлаком пустошей? Насколько будет опасен подземный лабиринт? Учитывая извращённое богатство местной фауны, рисковать мне не хотелось.

Вода. Она была позарез мне необходима. Забудьте постапокалиптические схватки а-ля Безумный Макс ради бензина. Мы будем воевать за воду и именно она, сродни песочным часам, только капля за каплей, будет отмерять нашу жизнь.

Прихватив пустые консервные банки, я вышел с ними на улицу. По привычке внимательно осмотрев окрестности и не найдя опасности, я поставил пять банок на расстоянии двух метров друг от друга и отошёл от них на пятьдесят шагов.

Моё импровизированное стрельбище я расположил с таким расчётом, чтобы в направлении выстрела не было строений, а сами банки были на расстоянии метров в двадцать от ближайшего здания. Пятьдесят шагов до цели, конечно, далековато для короткоствола, но, если понадобится, я подойду ближе.

Ещё раз повернувшись, я осмотрелся. Ничего и никого. Тихо и пусто.

Я снял пистолет с предохранителя и поднял его, по плоской поверхности ствола пытаясь прицелиться в банку посередине.

- Брось оружие!

Между лопаток мне упёрся острый наконечник, проткнувший куртку, кожу и пустивший струйку крови. Рыс сбросил мне образ, в котором я отбрасываю в сторону пистолет, недвусмысленно показывая, что и как нужно сделать.

- Брось оружие и медленно подними лапы на затылок!

Упираясь коротким копьём мне в спину, позади стоял тот самый рыс-воин, что стрелял по пилоту вертолёта из снайперской винтовки. Рыс со шрамом. Наверняка один из лучших воинов в городе.

Выследил, зараза. Неизвестно как, но выследил.

Вот только он просчитался. Забыл, или, скорее, не учёл, что я жил с ними, научился с ними общаться, тоже стал эмпатом.

Передав свою картинку, воин предоставил мне, кроме информации о себе, своё точное позиционирование и наклон тела.

Я бросил на шлак пистолет и всего лишь на мгновение глаза воина отследили его падение. Я знал это, словно смотрел прямо на него. Всего лишь мгновение, но я уже резко наклонился вперёд. Копьё тут же подалось за мной, скорее инстинктивно, чем направленное сознательно, догоняя и пытаясь пронзить острым широким наконечником, которое хищной бабочкой напьётся моей крови.

Нагнувшись, я выбросил правую ногу назад и вбил свою пятку воину в челюсть, благо до сантиметра знал, где находится его голова.

Сразу вслед за ударом я крутанулся, принимая стойку, но увидел лишь оседающее на шлак тело. Нокаут. Впрочем, не знаю, можно ли назвать последствия удара ногой нокаутом… но и до десяти я считать не собирался.

Скользнув взглядом вокруг - мало ли, нападающий мог быть и не один, я уселся верхом на лежащего на животе воина и потрогал на шее пульс. Жив. Слава Богу. Приподняв тело, я снял у него с перевязи нож – металлический, из нержавейки, заводской и явно трофейный, затем снял с лапы фиксирующий ремешок копья и аккуратно отрезал его. Слегка распустив сплетённый кожаный шнур, помогая себе зубами, я тщательно связал рысу лапы за спиной.

Присев рядом, я с трудом смог закинуть тело себе на плечи, хотя и весил пленник не больше, чем я сам. Встав и поправив тело, чтобы удобнее было нести, я направился к «своему» домику. Теперь надо будет думать, что с ним делать. Между прочим, его ведь ещё и кормить придётся.

Впрочем, если я открою дверь вниз, под землю, то у меня появится предмет торговли за свою шкуру. Может, и вправду говорят, что всё, что ни делается, всё к лучшему?

К сожалению, у судьбы оказались иные планы, кардинально отличающиеся от моих. До домика я успел пройти лишь половину пути.

- Стой!

В дверях постройки, к которой я направлялся, стоял ещё один воин с арбалетом в лапах. Иссиня-чёрный наконечник смотрел мне прямо в морду.

Специально ведь ждал, когда я потащусь с телом в дом! А я мог бы догадаться, что преследователь всё рано будет не один.

- Подними лапы! – прервал моё самобичевание воин. - Тело не скидывай! Теперь повернись спиной, только медленно!

Я послушался.

- Положи тело на землю!

Я аккуратно опустил пленника и повернул его на бок, чтобы он не захлебнулся кровью.

Отняв одну лапу от арбалета и не спуская с меня глаз, воин присел и поднял сзади с пола кожаный мешок. Скомкав его одной лапой и бросив перед собой, он пинком отправил получившийся узел ко мне.

- Надевай на голову!

Мне ничего не оставалось, как повиноваться.

- Повернись направо! Пять шагов! На колени, опусти морду вниз, лапы за спину!

Обострившийся за дни блуждания по пустошам слух дал мне понять, когда именно он мягко подошёл к своему товарищу. Держит ли он меня сейчас на прицеле или нет? Без подсказки, подобной той, что так опрометчиво дал мне другой воин, я не мог этого знать. Впрочем, второй раз надеяться на столь грубую ошибку было бы бессмысленно.

Связанный рыс уже приходил в себя. Я чувствовал его сознание. Как ни странно, но в нём не было злости за поражение. Может быть потому, что он понял, что я лишь защищался и если бы хотел его убить, то сделал бы это сразу же, его же оружием, через мгновение после того, как бессознательное тело опустилось на серый шлак.

Я закрыл глаза. Чувства обострились ещё больше. Сердце продолжало биться размеренно и спокойно. Тонкий запах крови… который почувствовал второй воин, когда подошёл к своему товарищу. Следом за этим тонким сладким ароматом потянулась пелена холодной ярости, направленная в мою сторону.

Короткий палец на широкой лапе сильнее надавил на спусковую скобу арбалета. До соскальзывания тетивы с зацепа осталось приложить лишь совсем крохотное усилие. Миг, и я корчась упаду на серую равнину, вновь умерев, в невообразимой дали от того места, где был рождён.

На самом ли деле это было так или просто впрыснутые в кровь гормоны накрутили моё воображение? Как определить, где правда, а где домысел, стоя на коленях с мешком на голове?

Пять шагов – не настолько рядом, чтобы я быстро добрался до своего противника и достаточно близко, чтобы он легко подстрелил меня. Я ничего не успею сделать в любом случае, даже если голодный болт арбалета смотрит сейчас вниз или в сторону.

Или успею? Что я теряю, в конце концов? Жизнь? Я могу и так бездарно её потерять быстрее, чем через секунду.

Я подождал скрипа лезвия ножа о кожаный шнур, которым несколько минут назад связывал воина со шрамом, и вскинулся, изогнулся всем телом, выбрасывая из-под себя ноги, срываясь с места, помогая себя руками. С низкого старта я рванулся к своим преследователям, срывая с головы мешок и бросая его в стрелка.

Я не успел.

***

Снова смерть. И всё те же чужие звёзды. Я погребён в этом проклятом мире заживо. Или посмертно. Уже не важно. Пусть смеются надо мною бездушные звёзды в своём безумном хороводе. Пусть. Я умру снова и снова же вернусь, словно феникс, восстану из пепла. Не важно, в каком именно мире меня взденет на крест. Истечённый кровью, я прорасту в ином месте. Прорасту окрашенной киноварью розой с ядовитыми шипами. Розой, воплощающей мою ненависть ко всему сущему, во всех этих блеклых, уже мёртвых, но никак не желающих этого осознать, мирах.

Я вернусь.

***

Я пришёл в сознание, когда шершавый язык начал вылизывать мне лицо, а мягкие лапы привычно обнимали и прижимали к себе. Я лежал на спине и улыбался. А потом начал плакать.

Leave a Reply